Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Тело хотело пить. Тело хотело есть. Тело хотело свернуться в клубок, закрыть глаза и проспать неделю. Бурундучий организм, рассчитанный на десятичасовой сон и регулярное питание, бунтовал, требовал, угрожал отключением. Мышцы деревенели от усталости, лапы подрагивали, и каждые несколько минут Фырк замирал на месте, прижимаясь животом к холодному металлу, и просто дышал. Тридцать секунд. Минута. Потом снова полз.

Труба сделала поворот вниз. Наклон градусов тридцать, и Фырк съехал по гладкому металлу, упираясь когтями, чтобы не разогнаться. Бок полоснуло болью, корка треснула, и он зашипел, сжав зубы. Внизу поворот выровнялся, и воздух стал другим. Холоднее. Суше. С привкусом чего-то химического, едкого, что щекотало ноздри и заставляло глаза слезиться.

Впереди светлело. Не ярко — тускло, мутно, сероватым полусветом, который пробивался сквозь щели вентиляционной решётки. Фырк подобрался ближе. Решётка была старая, покрытая не пылью, а какой-то плёнкой, маслянистой и скользкой. Четыре винта по углам, но ни один не закручен до конца. Два вообще болтались в разболтанных гнёздах.

Фырк упёрся передними лапами в решётку и толкнул.

Она поддалась с первого раза. Два нижних винта выскочили из гнёзд, решётка откинулась на верхних, как дверца, и Фырк вывалился наружу. Упал на каменный пол и несколько секунд лежал, моргая, привыкая к свету после часов темноты.

Помещение. Нежилая комната. Что-то совсем другое.

Фырк поднялся на лапы, оглянулся, и то, что он увидел, заставило его шерсть встать дыбом по второму разу за сутки.

Подвальное помещение. Большое, с низким потолком и толстыми стенами, сложенными из старого кирпича. Окна наверху, узкие, как бойницы, закрытые плотной тёмной тканью, из-под которой пробивался серый утренний свет.

Три длинных стола, расставленных буквой П, и на них — приборы. Кристаллы разных размеров и цветов: прозрачные, мутные, янтарные, чёрные. Колбы с жидкостями, в которых что-то плавало. Стопки книг в потрёпанных переплётах, раскрытые на страницах, исписанных мелким почерком.

Чертежи на стенах, пришпиленные кнопками, с рунными схемами, которые Фырк не мог прочитать, но от которых тянуло знакомым холодом. Артефакторная мастерская. Или лаборатория. Или и то и другое одновременно.

Вдоль дальней стены стояли клетки. Штук пять или шесть, разного размера, от маленьких, в которые поместился бы хомяк, до большой, в которую поместилась бы собака средних размеров. Большинство были пусты. Дверцы открыты, на прутьях пыль. Но одна, самая большая, была закрыта. И в ней кто-то был.

Фырк замер. Его маленькое тело напряглось, готовое рвануть обратно в вентиляцию при первом признаке опасности. Уши развернулись, ловя звук. Нос втянул воздух.

Запах. Перья. Старые, давно не чищенные перья. И что-то ещё — слабый, еле уловимый запах ментальной энергии. Выцветший, истощённый, как последний уголёк в прогоревшем костре. Но узнаваемый. Дух-хранитель. Материализованный, ослабленный, но дух.

Фырк двинулся к окну. Ему нужно было понять, на каком он этаже, как выбраться наружу, где солнце, в какой стороне дорога. Забрался на подоконник, цепляясь когтями за кирпичную кладку, и потянул на себя край портьеры. Ткань была тяжёлая, плотная, не поддавалась. Фырк упёрся задними лапами, дёрнул передними. Край отогнулся на ладонь, и в щель хлынул утренний свет, от которого он зажмурился.

За спиной раздался шорох.

Тихий, сухой. Шуршание перьев друг о друга, как шелест страниц. Потом скрип. Металлический, тонкий. Когти по жёрдочке.

Шерсть на загривке Фырка встала дыбом. Медленно, волосок за волоском, как поднимаются иглы дикобраза. Он отпустил портьеру. Развернулся на подоконнике.

Из большой клетки в дальнем углу на него смотрели глаза.

Чёрные. Круглые. С блеском, который в тёмном помещении казался маслянистым, влажным, живым. Умные глаза. Даже в полумраке, даже через всё помещение Фырк видел в них то, что отличало взгляд зверя от взгляда духа в теле зверя: глубину, осмысленность и бесконечную, давнюю, привычную тоску.

Ворон.

Крупный. Сидел на жёрдочке внутри клетки, чуть нахохлившись. Перья, которые у здорового ворона блестят иссиня-чёрным, у этого были тусклыми, серовато-бурыми, как старое сукно, забытое на солнце. Крылья чуть приспущены, хвост обтрёпан. Он выглядел так, будто его не кормили толком неделю и не выпускали из клетки месяц. А может, и дольше.

На правой лапе, чуть выше пальцев, тускло поблёскивал металлический браслет. Узкий, плотно прилегающий, с мелкой рунной гравировкой. Фырк узнал тип: блокиратор ментальной связи.

Такой же принцип, что и у его золочёной клетки, только в компактном варианте. Браслет не позволял духу перейти в бестелесную форму и блокировал ментальные способности. Ловушка, из которой не выбраться, потому что для того, чтобы снять её, нужны руки. Человеческие руки. А у ворона — когти, и когтями рунный замок не откроешь.

Ворон наклонил голову. Медленно, с тем деланным безразличием, которое у птиц означает крайнюю степень интереса. Один глаз уставился на Фырка, как чёрная бусина, и в этом глазу мелькнуло узнавание.

Один дух-хранитель узнал другого, как солдат узнаёт солдата по выправке, даже если они из разных армий и никогда не встречались.

Клюв открылся. Большой, сильный вороний клюв, потрескавшийся и тусклый, как и перья. И из него вырвался звук. Не телепатия — настоящий физический голос. Скрипучий, каркающий, похожий на звук ржавой дверной петли. Звук, который у настоящего ворона был бы просто карканьем, но у этого складывался в слова. Человеческие слова, выговариваемые нечеловеческим горлом.

— А ты тут как оказался, пушистый?

Пауза. Ворон моргнул. Наклонил голову в другую сторону, рассматривая Фырка вторым глазом. Задержался взглядом на содранном боке, на бурой корке засохшей крови. Снова моргнул.

— Тоже попался? — продолжил он.

Глава 10

Зиновьева извлекала зонд.

Всё. Записи сохранены. Доказательства собраны.

Милана спала. Пропофол держал её на глубине, куда не достают ни страх, ни боль, ни сны, и её лицо под кислородной маской было таким спокойным, что казалось нарисованным.

Все глаза присутствующих были обращены ко мне.

Они ждали.

Я посмотрел на застывший экран, где в последнем сохранённом кадре полупрозрачная тень покачивалась на ножке в левом предсердии, и произнёс:

— Миксома левого предсердия.

Слова повисло в воздухе.

— Доброкачественная опухоль, — продолжил я, повернувшись к команде. Голос у меня был ровный. — Редкая, мягкая, желеобразная. Сидит в левом предсердии на тонкой ножке, прикреплённой к межпредсердной перегородке. В горизонтальном положении она плавает свободно и не мешает кровотоку. Но стоит пациентке встать…

Я посмотрел на Раскатову. Двадцатилетнее лицо, спящее, безмятежное.

— … стоит ей резко подняться, и гравитация тянет миксому вниз, прямо в створки митрального клапана. Она входит в отверстие, как пробка в горлышко бутылки. Кровоток из предсердия в желудочек прекращается