Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

— Потом — браслет, — Ворон поднял правую лапу, показывая тусклый металлический обруч. — Блокирует всё. Ментальную связь, переход в бестелесную форму, способности. Я не могу ничего. Я обычная птица. Только с памятью. С памятью о том, кем я был.

— А потом? — спросил Фырк, хотя знал ответ.

— Потом он доит, — сказал Ворон просто. — Есть процедура. Болезненная. Кристаллы на столах — приёмники. Он подключает их к духу через рунные контуры и выкачивает Искру. Медленно, порциями. Дух в теле восстанавливается, но медленно. Недели. Месяцы. Поэтому он держит нас долго. Ждёт, пока восстановимся. Потом снова процедура. Снова ожидание. Цикл. Фабрика. Конвейер.

Ворон замолчал. Посмотрел на пустые клетки. Его взгляд скользнул по ним — по каждой, одна за другой, — как скользит взгляд солдата по фотографиям погибших товарищей на стене казармы.

— А когда дух выдыхается? — спросил Фырк шёпотом.

— Они не сбежали, — ответил Ворон, кивнув на пустые клетки. — Они закончились.

Фырк дрожал, но не от холода и не от боли. От ярости, у которой не было когтей и зубов, чтобы добраться до горла Демидова, но которая жгла изнутри, как проглоченный уголь.

Он посмотрел на прутья клетки Ворона. Толстые, тёмно-серые, с тусклым маслянистым блеском. Металл, который выдерживает и физическое воздействие, и ментальное. Фырк подобрался к клетке, встал на задние лапы и обхватил передними нижний прут.

— Не трать силы, — сказал Ворон, наблюдая за ним одним глазом. — Металл с рунами подавления. Ты теперь тоже мясо, брат. Магия здесь не работает. Только зубы и когти. А против этих прутьев зубы и когти — как зубочистка против сейфа.

Фырк стиснул прут. Сжал изо всех бурундучьих сил, которых хватило бы на то, чтобы расколоть орех, но не на то, чтобы согнуть металлический стержень толщиной в палец. Прут даже не дрогнул.

Он разжал лапы и сел на пол.

— Как давно ты здесь? — спросил он.

— Четыре месяца, — ответил Ворон. — Может, пять. Я перестал считать после третьей процедуры. Время тут теряет смысл. Есть только «до процедуры» и «после процедуры». И «между» — когда ты просто сидишь и ждёшь, пока восстановишься достаточно, чтобы он пришёл снова.

* * *

Я снизил дозу пропофола за двадцать минут до того, как войти в палату. Постепенно, плавно, уменьшая скорость инфузии на десять миллилитров в час каждые пять минут, чтобы Раскатова выплывала из комы мягко, как всплывает водолаз с глубины: не рывком, а ступенчато, давая сознанию адаптироваться к каждому новому уровню.

Трубку мы убрали заранее. Тарасов экстубировал её, пока глоточные рефлексы ещё были подавлены, чтобы исключить ларингоспазм. Всё прошло чисто: трубка вышла, Раскатова закашлялась, дыхание наладилось, сатурация держалась на девяноста семи процентах на увлажнённом кислороде через носовые канюли.

Когда я вошёл в палату, Милана уже шевелилась. Пальцы на правой руке подрагивали, веки трепетали, и между ресницами проблёскивали полоски мутной зелени, как у человека, который пытается проснуться, но не может зацепиться за реальность.

Семён стоял у двери. Я велел ему быть рядом, но не внутри палаты. Быть рядом — на случай, если что-то пойдёт не так. Но разговор я хотел вести один. Без свидетелей маячащих на периферии зрения и усиливающих больничную тревогу. Только я и пациентка. Лекарь и человек, которому он должен сказать правду.

Раскатова открыла глаза.

Сначала — щёлочки. Потолок, стены, свет, лица — всё сливалось в кашу, и я видел, как зрачки расширяются и сужаются, пытаясь поймать фокус. Потом сознание подключилось.

Постепенно, слой за слоем, как включается компьютер: сначала базовые функции, потом периферия, потом интерфейс. Зрачки сфокусировались. На мне. На моём лице, которое было первым и единственным лицом в её поле зрения.

— Где…

Голос хриплый, еле слышный. После интубации связки раздражены, гортань саднит, и каждый звук — как наждак по горлу.

— Вы в палате, — сказал я спокойно, ровно, тем голосом, которым разговаривают с людьми, выходящими из наркоза. Негромко, чётко, без лишних слов. — В больнице. Вы в безопасности. Вы лежите, и вам не нужно двигаться. Просто лежите.

Она моргнула. Ещё раз. Сознание возвращалось, и вместе с ним возвращалась память. Я видел, как она вспоминает.

— Я… — она сглотнула, поморщившись от боли в горле. — Я опять упала? Я… сердце?

— Да, — ответил я. — Была остановка сердца. Мы вас реанимировали. Сейчас всё стабильно.

Я сел на край кровати. Это был осознанный выбор. Расстояние между лекарем и пациентом — язык, который большинство пациентов не осознают, но считывают безошибочно.

Милана смотрела на меня, и в её глазах, огромных, зелёных, покрасневших от сосудосуживающих капель и медикаментозного сна, было ожидание.

Я знал это ожидание. Ожидание приговора. Но в ее случае, это было ожидание слов «мы ничего не нашли», «попробуйте другого специалиста», «это, вероятно, психосоматика».

Она готовилась к этим словам: каменея лицом, стискивая пальцами простыню, выстраивая внутреннюю стену, о которую слова разобьются.

Я не улыбнулся. Не стал надевать дежурную врачебную маску «всё будет хорошо». Потому что «всё будет хорошо» — это фраза, которую используют те, кто не знает, что сказать, или те, кто знает, но боится. Я не боялся. И я знал.

— Милана, — сказал я, и мой голос прозвучал серьёзно, весомо, но без тяжести. — Мы нашли причину.

Пауза. Короткая. Достаточная для того, чтобы слова дошли.

— Вы не сумасшедшая. Ваши обмороки — не нервы, не психосоматика и не истерия. Они реальны. У них есть физическая, измеримая, видимая на экране причина. И мы её нашли.

Лицо Миланы дрогнуло. Я видел, как трещина прошла по её каменной маске, и за маской…

Надежда, пожалуй.

Я достал планшет. Развернул его экраном к ней. На экране, в замедленной петле, пульсировало её сердце: чёрно-белое кино, снятое чреспищеводным датчиком с расстояния в миллиметры. Камеры, клапаны, поток крови. И тень. Маленькая, полупрозрачная, покачивающаяся на ниточке, как маятник.

— Видите это? — я указал пальцем на тень. — Вот эта штука, которая болтается в камере вашего сердца, — это опухоль. Миксома. Она доброкачественная, но работает как пробка в ванной. Когда вы ложитесь, она всплывает и не мешает. Но стоит вам встать, подпрыгнуть, наклониться, или просто резко выпрямиться, — гравитация тянет её вниз, и она затыкает клапан. Кровь перестаёт поступать в мозг. Вы теряете сознание. Если затыкает надолго —