Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Аорта. Восходящая аорта, самый крупный сосуд в теле, выходящий из левого желудочка. Толстая, упругая, пульсирующая труба, по которой сердце выбрасывает кровь в большой круг кровообращения.

Я наложил на неё два кисетных шва и в центре каждого сделал прокол специальным стилетом. В верхний прокол вошла артериальная канюля: широкая трубка, через которую машина Кормилина будет возвращать обогащённую кислородом кровь обратно в тело.

Затем — полые вены. Верхняя и нижняя, два крупных ствола, собирающих венозную кровь со всего организма и несущих её в правое предсердие. В каждую я установил венозную канюлю. Через них кровь будет уходить из тела в аппарат, к Кормилину, который насытит её кислородом, согреет или охладит, и вернёт через аортальную линию.

Замкнутый контур. Тело — машина — тело. Машина вместо сердца и лёгких. Человеческая жизнь, поддерживаемая инженерией.

— Канюли установлены, — доложил я. — Фиксация надёжная, утечки нет. Виктор Павлович, подключайте.

Кормилин подсоединил трубки к канюлям. Его пальцы работали быстро, но без спешки, с той отточенной аккуратностью. Проверил каждое соединение. Дважды. Выдавил остаточный воздух из линий, и два крошечных пузырька, пойманных на выходе, вышли через деаэрационный клапан и исчезли.

— Линии подключены, — подтвердил он. — Деаэрация полная. Готов к запуску.

— Запускаем, — сказал я.

— Пуск, — скомандовал Кормилин, и его правая рука повернула рукоятку роликового насоса.

Гудение. Низкое, ровное, утробное. Насос ожил, ролики начали вращаться, сдавливая трубку и проталкивая по ней жидкость. Кровь Миланы Раскатовой, насыщенная углекислым газом, хлынула из полых вен в венозную линию и потекла вниз, к аппарату.

И обратно, вверх, по артериальной линии, уже ярко-алая, оксигенированная, свежая, как после вдоха горного воздуха, — в аорту, в тело, в органы.

— Переходим на полное искусственное кровообращение, — произнёс Кормилин. — Поток — четыре литра в минуту. Температура тела — тридцать четыре градуса, снижаю до тридцати двух. Давление в контуре стабильное. Оксигенация — норма. Гематокрит… — он глянул на дисплей, — двадцать восемь. Приемлемо. Артём, можете выключать лёгкие.

Артём кивнул и отключил аппарат ИВЛ. Шипение прекратилось. Грудная клетка Миланы, до этого момента мерно поднимавшаяся и опадавшая с каждым вдохом, замерла. Лёгкие спались, как два сдувшихся шарика, и по бокам от сердца стало видно их розоватую ткань, неподвижную, мёртвую на вид.

Она не дышала.

Но она была жива. Кормилинская машина дышала за неё, гнала кровь за неё, снабжала кислородом каждую клетку за неё. Временная замена. Протез жизни. Инженерное чудо, которому сто лет от роду и которое до сих пор вызывает оторопь у людей, впервые видящих его в действии.

Сердце продолжало биться. Но оно было пустым. Кровь уходила в аппарат, минуя камеры сердца, и мышца сокращалась вхолостую, проворачивая маховик без нагрузки. Ненадолго. Сейчас я его остановлю.

— Кардиоплегия, — сказал я.

Тарасов подал мне специальную канюлю — тонкую, с перфузионным наконечником. Я установил её в корень аорты, между аортальным клапаном и местом канюляции. Через неё ледяной кардиоплегический раствор — калий, магний, прокаин, четыре градуса — пойдёт прямо в коронарные артерии, в собственные сосуды сердца, заполнит миокард и остановит его.

Калий. Элемент номер девятнадцать в таблице Менделеева. В высокой концентрации он деполяризует мембрану кардиомиоцитов, блокирует натриевые каналы и останавливает сердечную мышцу в состоянии диастолы — расслабления. Сердце не сжимается, не качает, не бьётся. Оно отдыхает. Замирает. Засыпает.

— Подаю кардиоплегию, — объявил я и открыл зажим.

Ледяная жидкость хлынула в корень аорты. Я видел, как она растекается по коронарным артериям — видел не Сонаром, Сонар здесь был бесполезен с открытой грудной клеткой, а глазами: поверхность сердца побледнела, порозовела, потом начала бледнеть сильнее по мере того, как холодный раствор вытеснял тёплую кровь из коронарного русла.

Сердце дрогнуло. Частота сокращений, до этого стабильная на шестидесяти четырёх ударах, начала падать. Шестьдесят. Пятьдесят пять. Сорок восемь. Удары стали реже, слабее, ленивее. Мышца, привыкшая сокращаться непрерывно, со дня рождения, без остановки, двадцать лет, миллиард ударов — замедлялась, как заводная игрушка, у которой кончается завод.

Тридцать шесть. Двадцать восемь. Двадцать.

Каждый удар был видимым, ощутимым, осязаемым. Сердце сжималось всё медленнее, и паузы между сокращениями становились всё длиннее, и в этих паузах стояла тишина, от которой у стоящих вокруг стола людей перехватывало дыхание.

Пятнадцать. Десять.

Последние сокращения. Вялые, еле заметные подрагивания мышцы, как последние удары пойманной рыбы на берегу. Сердце боролось с химией, с холодом, с калием, которые заливали его клетки и гасили электрическую активность. Боролось и проигрывало. Потому что это была не битва. Это был управляемый, рассчитанный, запланированный уход в тишину.

Последний удар.

Слабый, почти незаметный. Лёгкое вздрагивание мышцы, как последний вздох засыпающего ребёнка.

И — тишина.

Сердце Миланы Раскатовой остановилось.

Неподвижное, бледное, холодное. Оно лежало в перикардиальной колыбели, как спящее существо, и не двигалось. Ни одного сокращения. Ни одного подрагивания. Ни одного признака жизни.

На мониторе Артёма ЭКГ превратилась в ровную линию. Мы остановили сердце. Сознательно.

* * *

Фырк посмотрел на дверь. Щель между створкой и полом — сантиметра три, может, три с половиной. Пролезет. Опять сдерёт бок, опять будет больно до белых искр в глазах, но пролезет. Он уже лез. Шкура заживёт. Может быть.

Потом — коридор, лестница, окно. Или входная дверь. Или ещё какая-нибудь дырка. Он маленький, он пронырливый, он так долго выкручивался из ситуаций похуже. Ну, не сильно похуже. Ладно, примерно такой же хуже. Но выкручивался же.

Добраться до Мурома. Предупредить двуногого. Спасти менталистов от засады. Спасти… кого там ещё нужно спасать. Список длинный, ноги короткие, времени нет. Побежали.

— Беги, — голос Ворона из клетки. Тихий, скрипучий, похожий на звук, с которым ломается сухая ветка. — Пока можешь, пушистый.

Ворон кивнул на содранный бок Фырка. На бурую коросту засохшей крови. Память о вентиляционной решётке.

— Брось меня, — продолжил Ворон, и голос его был ровный, без патетики, без надрыва. Просто информация. — Мне всё равно конец. Одна процедура, две. Месяц, может меньше. А ты ещё можешь предупредить своего двуногого. Беги. Это не трусость. Это арифметика.

Арифметика. Ворон прав. Один живой дух на свободе стоит больше, чем два мёртвых духа в подвале. Элементарная задачка для первоклассника. Решение очевидное. Бежать.

Фырк побрёл к двери. Тяжело, волоча больную лапу. Дошёл до порога. Посмотрел на щель. Тёмная, узкая. По ту сторону — коридор, лестница, небо. Свобода.

Лёг на живот. Прижал уши. Вытянул морду,