Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Тарасов замер с салфеткой в руке. Зиновьева перестала дышать. Семён, у стены, вцепился пальцами в край столика.

Я смотрел на миксому. На эту бесформенную, студенистую, коварную массу, которая развалилась от прикосновения пинцета. Не от захвата, не от сжатия — от прикосновения.

Она была рыхлой. Я знал, что она рыхлая, я сам говорил команде, что миксомы по консистенции как холодец. Но это был не холодец.

Это было что-то между слизью и тающим снегом. Субстанция, у которой не было структуры, не было прочности, не было ничего, за что можно ухватиться.

— Чёрт, — произнёс я. Выдохнул через нос. Собрался. — Она фрагментируется. Экстремально рыхлая. Гораздо рыхлее, чем выглядела на эхо. Я не могу её захватить пинцетом, она расползается при контакте. Если я попытаюсь её отсечь, она развалится на десятки фрагментов. Мелкие крошки попадут в желудочек через митральный клапан. Оттуда, когда мы запустим сердце, их выбросит в аорту. И дальше — в мозг. Массивная эмболия. Мы сделаем из певицы…

Я не закончил. Посмотрел на Тарасова.

Тарасов смотрел на миксому. Его лицо, наполовину закрытое маской, было неподвижным, только глаза работали: сканировали рану, оценивали, просчитывали.

— Ложкой? — предложил он. — Хирургическая ложка, выскабливание. Соскоблить с перегородки вместе с основанием.

— Ложкой не подлезть к ножке, не повредив перегородку, — ответил я. — Перегородка здесь тонкая, два-три миллиметра. Если ложка соскользнёт, мы получим дефект межпредсердной перегородки, которого у неё не было. Новая проблема поверх старой.

— Отсос? — это Зиновьева, из-за плеча. Голос профессионально ровный, но я слышал в нём напряжение. — Аспирировать массу, потом иссечь ножку отдельно.

— Отсос забьётся, — возразил я. — Эта дрянь — как желе с хлопьями. Наконечник аспиратора закупорится после первого контакта. Или, что хуже, создаст отрицательное давление и порвёт остатки оболочки. И тогда она не расползётся — она взорвётся. Фрагменты полетят во все стороны.

Тишина.

Аппарат Кормилина гудел. Ровно, невозмутимо. Качал кровь. Поддерживал жизнь. Отсчитывал минуты.

— Время, Илья Григорьевич, — негромко напомнил Кормилин из своего угла. — Двадцать три минуты на АИК. Температура миокарда стабильна. Всё в номинале. Но часы идут.

Часы шли. Миксома лежала в предсердии, студенистая, рыхлая, неприкасаемая. А я стоял над открытым сердцем двадцатилетней девочки и не знал, как достать из него бомбу, не взорвав её.

Ордынская.

Она стояла у стены, в трёх шагах от операционного стола. Стерильный костюм, шапочка, маска. Руки вдоль тела. Глаза — единственное, что было видно. И они смотрели на меня, и в них я прочитал то, что читают в глазах солдата, который ждёт приказа и знает, что приказ будет.

Елена Ордынская. Биокинетик. Маг плоти. Человек, способный управлять живой тканью силой мысли: уплотнять, размягчать, удерживать, направлять. Тот самый дар, который целительское сообщество считает редким и опасным, а я считаю одним из самых ценных инструментов в хирургии. Потому что руки хирурга ограничены физикой инструментов, а руки биокинетика — нет.

— Лена, — сказал я. — Мойся. Срочно. Мне нужны твои руки.

Ордынская не переспросила. Она кивнула и шагнула к раковине хирургического умывальника. Через минуту она стояла у стола, в стерильном халате, в перчатках, с мокрыми от антисептика предплечьями, и её глаза, серые, серьёзные, не мигая смотрели в рану.

Она увидела миксому. Я заметил, как дрогнули её зрачки, расширились на долю секунды, когда она осознала масштаб. Но лицо осталось неподвижным.

— Слушай внимательно, — сказал я, глядя ей в глаза поверх маски. — Эта опухоль — желе. Инструментами её не взять: она расползается при контакте. Если хоть одна крошка попадёт через клапан в желудочек, а оттуда в мозг — инсульт. Мне нужно, чтобы ты её уплотнила. Создай биокинетический кокон вокруг всей массы. Держи её форму, пока я режу. Стяни ткань так, чтобы она стала… резиновой. Плотной. Управляемой. Чтобы я мог взять её пинцетом и она не рассыпалась.

Ордынская смотрела в рану. Её руки, затянутые в латекс, поднялись и зависли над операционным полем. Пальцы чуть расставлены, кисти расслаблены. Поза пианистки перед первым аккордом.

— Размер? — спросила она. Голос ровный, деловой. Ни тени волнения.

— Три на четыре сантиметра. Неоднородная структура, плотное ядро и рыхлая периферия. Ножка крепится к межпредсердной перегородке, мне нужно будет иссечь площадку ткани вокруг основания. Пока я это делаю, ты держишь всю массу единым блоком. Ни одна крошка не должна отделиться. Ни одна.

— Глубина поля? — уточнила Ордынская. Биокинез имеет радиус действия, и работа внутри грудной полости, на глубине пятнадцати сантиметров от поверхности кожи — это не то же самое, что работа с поверхностной тканью.

— Левое предсердие, доступ через правое и перегородку. Расстояние от твоих рук до опухоли — около двадцати сантиметров.

Она кивнула. Закрыла глаза на секунду. Открыла. И её руки начали двигаться.

Миксома дрогнула. Студенистая масса, до этого аморфная и дрожащая, как плохое желе, начала меняться. Медленно, от краёв к центру. Поверхность, секунду назад блестящая и влажная, стала матовой. Рыхлые хлопья на периферии — те самые фрагменты, которые я боялся потерять, — подтянулись к основной массе, как металлическая стружка к магниту. Края опухоли, расплывчатые, бесформенные, обрели контур. Обрели границу. Стали плотнее.

Я видел, как это происходит, и внутри меня расслабилось то судорожное напряжение, которое сжимало грудь с момента, когда пинцет вошёл в миксому как в масло, — отпустило. Потому что я видел: работает. Ордынская делает то, что не может ни один инструмент в мире. Она собирает разваливающуюся опухоль обратно в единое целое и держит её.

— Давление в тканях? — спросил я, потому что перестараться с уплотнением тоже опасно: слишком сильное биокинетическое поле могло повредить стенку предсердия или раздавить хрупкие нити хорд, идущие к митральному клапану.

— Минимальное, — ответила Ордынская. Голос чуть глуше обычного, потому что часть сознания занята полем, и на разговор остаётся меньше ресурса. — Действую только на массу опухоли. Здоровые ткани не задеваю. Могу держать… — короткая пауза, внутренний расчёт, — … минут пятнадцать. Может, двадцать. Потом точность начнёт падать.

Пятнадцать минут. Хватит. Должно хватить. Если я не буду возиться.

Я снова взял пинцет и осторожно коснулся поверхности миксомы.

Плотная. Упругая. Как резиновый мячик. Пинцет захватил край, и масса не расползлась, не разъехалась, не рассыпалась. Она подалась целиком, как единое тело, удерживаемое невидимым каркасом изнутри.

—