Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

следом. Каждая ступенька — как маленькая Эверест. Когти в стык между камнями, подтянуться, перебросить тело, следующая. Быстрее. Быстрее, пушистый, у тебя за спиной мужик с расцарапанным лицом, и он не в духе.

Наверху дверь. Приоткрытая. В щели свет и лицо.

Кирилл. Круглое, мокрое от слёз, перепуганное. Стоял в дверном проёме, вцепившись в ручку, и смотрел, как из подвала вылетает огромная чёрная птица.

Ворон пролетел мимо мальчика. Крыло мазнуло по щеке — мягко, не больно, просто воздушный поток. Кирилл ойкнул, отшатнулся, прижался к стене. Дверь распахнулась шире.

Фырк проскочил мимо тапочек с кроликами. Тёплые, мягкие, детские. Те самые, в которых мальчишка пришёл нарядить бурундука в штанишки. Жизнь — странная штука. Иногда тебя спасает тот, кто даже не понимает, что спасает.

Коридор. Ковёр. Скользкий, проклятый, по которому лапы разъезжались час назад. Фырк проскакал по нему, поскальзываясь и матерясь про себя лексиконом трёх поколений муромских хирургов.

Бра у лестницы. Картина на стене. Холл. Прихожая.

Входная дверь. Приоткрытая. Кирилл не закрыл, когда бежал к подвалу. Щель в ладонь. В щели — серый утренний свет и свежий воздух.

Ворон протиснулся первым. Его чёрный силуэт мелькнул на фоне неба и пропал.

Фырк добежал до порога. Оглянулся — на секунду, на одну секунду.

В глубине коридора шаги. Торопливые, тяжёлые. Демидов поднимался из подвала. Быстро.

Фырк развернулся к двери. Разбежался. Прыгнул.

Крылья развернулись.

Маленькие, полупрозрачные, сложенные так плотно вдоль тела, что о них можно было забыть. Когда Фырк был духом крылья казались чем-то само собой разумеющимся.

Дух летает, ну и что?

А потом он стал материальным, и крылья стали материальными вместе с ним. Настоящие. Из плоти, перепонок и тончайших хрящей. Они прижимались к рёбрам, прятались под шерстью.

Но сейчас, вылетев из двери в холодный утренний воздух, Фырк расправил их на полную ширину и воздух подхватил его.

Маленькое тело спланировало с крыльца, через ступеньки, через дорожку, через клумбу. Мягкое приземление на мокрую траву газона. Роса. Холодная, чистая, восхитительная роса, которая пахла землёй и свободой.

Ворон сидел на ветке старого вяза, метрах в двадцати. Тяжело дышал, распустив крылья. Перья торчали в разные стороны, левый глаз слезился, и выглядел он примерно так, как выглядит воробей после стирки в стиральной машине. Но он был на дереве. Не в клетке.

— Шевелись, пушистый! — каркнул Ворон, и в его скрипучем голосе впервые за четыре месяца прозвучало что-то, отдалённо напоминающее радость. — Нечего рассиживаться!

За спиной хлопнула входная дверь. Демидов выскочил на крыльцо. Лицо в крови, рубашка порвана, глаза бешеные. Увидел пустой двор, ворона на дереве, бурундука на газоне. Два сбежавших «ингредиента». Два свидетеля, которые унесли с собой его тайну.

Фырк юркнул под забор — старый, деревянный, с щелью, в которую пролезла бы и кошка. На соседний участок. На улицу.

Ворон снялся с ветки, но поднялся. Набрал высоту. Потянул над крышами.

Фырк летел над обочиной грунтовой дороги. Маленький, рыжий, с содранным боком, обожжённым ухом, хромой лапой и сломанным когтем. Грязный, голодный, измученный. Сто восемьдесят граммов мяса, костей и чистого упрямства.

Свободный.

Над ним, в сером утреннем небе, летел Ворон. Чёрная тень, раскачивающаяся на ветру.

Позади была разгромленная лаборатория, плачущий мальчик и человек на крыльце, который только что понял, что его секрет вырвался на волю.

Впереди — Муром. Двуногий. Это будет длинная дорога.

Держись, Илья. Мы идём.

* * *

В операционной стало тихо.

Кормилин сидел за своей панелью, как пианист за инструментом, и его глаза, не отрываясь, скользили по дисплеям. Поток. Давление. Температура. Оксигенация. Гематокрит. Газы крови. Каждый параметр — в зелёной зоне.

— Кардиоплегия эффективна, — доложил он негромко. — Температура миокарда восемнадцать градусов. Асистолия. Время пошло, Илья Григорьевич. Часы тикают.

Я кивнул.

— Вскрываю предсердие.

Левое предсердие. Тонкостенная камера, расположенная сзади и справа, если смотреть от хирурга. Чтобы добраться до неё, существует несколько доступов. Я выбрал транссептальный: через правое предсердие и межпредсердную перегородку. Классический, надёжный, дающий отличную визуализацию.

Разрез правого предсердия. Стенка тонкая, податливая, как мокрая замша. Кровь из камеры давно ушла в аппарат, поле сухое, чистое. Через разрез я увидел межпредсердную перегородку — розоватую мембрану, разделяющую правое и левое предсердия. Здесь, на этой перегородке, по данным чреспищеводной эхокардиографии, крепилась ножка миксомы.

Я рассёк перегородку. Скальпель вошёл в ткань, и перегородка раздалась, как занавес, открывая вид на левое предсердие.

Увидел.

Она была огромной.

На экране ультразвука миксома выглядела как полупрозрачная тень размером в полтора-два сантиметра. В живую, глазами, без слоя ткани и ребёр между мной и опухолью, она выглядела совершенно иначе. Занимала почти всю полость левого предсердия. Бледная, студенистая масса, дрожавшая от малейшего колебания жидкости, оставшейся в камере.

И ножка. Тонкая, как нитка, отходящая от перегородки и теряющаяся в массе опухоли. Та самая ножка, на которой миксома раскачивалась, как маятник, ныряя в клапан и убивая девочку.

— Визуализация полная, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Миксома. Размер… больше, чем на эхо. Три на четыре сантиметра, может, больше. Занимает почти всё предсердие.

— Она выросла? — тихо спросила Зиновьева из-за моего плеча.

— Нет. Ультразвук показывал только плотное ядро. Периферия — слишком рыхлая, изоэхогенная, сливалась с фоном. То, что мы видели на экране, — это верхушка. Основная масса была невидимой.

Тарасов наклонился ближе, глядя в рану. Его глаза сузились.

— Дрянь какая, — произнёс он вполголоса. Не ругательство, а диагноз. По-тарасовски.

Я взял анатомический пинцет и поднёс пинцет к краю миксомы.

Нужно было оттянуть массу в сторону, обнажить ножку и место её крепления к перегородке. Техника стандартная: захватить опухоль, мягко отвести, визуализировать основание, иссечь единым блоком — ножку вместе с участком перегородки. Чисто, аккуратно.

Губки пинцета коснулись поверхности миксомы.

И тонкая оболочка лопнула.

Мгновенно. Беззвучно. Как лопается мыльный пузырь. Губки вошли в массу опухоли, и масса расползлась вокруг них, как подтаявшее мороженое вокруг ложки.

Пинцет не захватил миксому. Пинцет прошёл сквозь неё.

Студенистая масса раздалась в стороны, обтекая инструмент, и от места контакта поплыли мутные хлопья.

Фрагменты. Кусочки миксомы, отделившиеся от основной массы.

Я замер.

Убрал пинцет.

Фрагменты покачивались в остаточной жидкости предсердия. Четыре, пять, шесть микроскопических хлопьев, невесомых, полупрозрачных, безобидных на вид. Но каждый из них, если попадёт в желудочек, а оттуда в аорту, а оттуда в мозг…

Каждый из них — потенциальный инсульт. Нейроны, которые никогда не восстановятся.

— Стоп, — сказал я. Тихо, но так, что услышали