Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Пауза. Кормилин допил чай. Поставил кружку на стол, аккуратно, точно в центр блюдца. Я слушал и анализируя варианты — к чему он клонит.

— Моя задача — держать её живой, пока вы её убиваете, — произнёс он, и в его тоне не было ни тени юмора, хотя формулировка звучала парадоксально.

Это была правда.

Кардиоплегия — это остановка сердца. Управляемая смерть. Пациент на столе технически мёртв: сердце не бьётся, лёгкие не дышат, кровь гонит машина. И единственное, что стоит между «технически мёртв» и «по-настоящему мёртв», — аппарат искусственного кровообращения и человек, который им управляет.

— Ваша задача — воскресить её до того, как у меня кончится ресурс, — продолжил Кормилин. — Оксигенатор работает четыре часа в оптимальном режиме, после шести начинается деградация мембраны. Если вы уложитесь в три, я буду счастлив. Если в четыре — удовлетворён. Если вам понадобится пять, я справлюсь. Шесть — и мы начинаем играть в русскую рулетку.

— Уложимся в три, — сказал я.

Кормилин поднял бровь.

— Уверенность — прекрасное качество для хирурга, — заметил он. — При условии, что за ней стоят руки, а не только язык. Впрочем, это мы скоро выясним. Когда начинаем?

Я посмотрел на часы. Полночь. Предоперационная подготовка завершена. Раскатова обследована, стабильна, кровь заготовлена. Команда на месте. Аппарат готов. Кормилин готов. Тарасов, которого я видел двадцать минут назад в раздевалке оперблока, уже переодевался в хирургический костюм.

— Через час, — ответил я. — Подготовка операционной, укладка, введение в наркоз. В час ночи — разрез.

Кормилин кивнул и полез в карман за леденцом. Вишнёвый. Развернул фантик, положил на язык, хрустнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Я буду у машины. Мне нужно ещё раз проверить уровень калия в кардиоплегическом растворе и откалибровать датчик температуры. Если пришлёте кого-нибудь с ещё одной чашкой чая, буду признателен.

Час ночи.

Операционная. Свет бестеневых ламп, белый, ровный, беспощадный, заливающий каждый квадратный сантиметр стерильного пространства. Воздух прохладный.

Милана Раскатова лежала на операционном столе. Голая, если не считать стерильных простыней, которыми было укрыто всё, кроме грудной клетки.

Руки разведены в стороны и зафиксированы на подлокотниках. Голова запрокинута, в трахее — эндотрахеальная трубка, подсоединённая к аппарату ИВЛ.

Глаза заклеены пластырем.

Артём Воронов, наш анестезиолог, сидел за своей станцией в головном конце стола. Он ввёл Милану в наркоз двадцать минут назад. На его мониторах бежали кривые: всё в зелёной зоне. Пациентка спала глубоко, надёжно, и в её крови циркулировало достаточно препаратов, чтобы не чувствовать ничего следующие несколько часов.

Кормилин стоял за аппаратом в правом углу операционной.

Он успел переодеться в хирургический костюм и шапочку, и очки на цепочке сменились хирургической лупой, сдвинутой на лоб. Перед ним, на уровне груди, возвышался АИК. Кормилин стоял перед ним со скрещёнными на груди руками и смотрел на приборы с выражением капитана подводной лодки, ожидающего команды на погружение.

Тарасов стоял напротив меня, по другую сторону стола. Уже в стерильном халате, в перчатках, в маске.

Зиновьева стояла за малым операционным столиком с инструментами. Её роль сегодня — второй ассистент и мониторинг. Она была бледнее обычного, но руки не дрожали.

Семён стоял у стены, в стерильном костюме, молча. Ордынская замерла чуть в стороне, у стены. Коровин рядом.

Я стоял справа от стола. В халате, в перчатках, в маске, в хирургической лупе. Грудная клетка Раскатовой, обработанная антисептиком, влажно блестела под лампами.

— Все готовы? — спросил я.

— Наркоз стабилен, — отозвался Артём. — Давление сто десять на семьдесят, пульс шестьдесят четыре, сатурация сто процентов. Гепарин введён, АВС более четырёхсот секунд. Кровь свернулась не скоро.

— Аппарат в режиме ожидания, — сказал Кормилин. — Контур заполнен, деаэрирован, температура тридцать два градуса. Готов к канюляции.

— Ассистирую, — коротко сказал Тарасов.

Я посмотрел на грудину Раскатовой.

— Время, — произнёс я. — Разрез.

Скальпель вошёл в кожу. Легко, плавно, почти без сопротивления. Кожа молодой женщины — тонкая, эластичная, разошлась под лезвием. Тёмная линия разреза потянулась вниз, от яремной вырезки к грудине, и по её краям выступили капельки крови, мгновенно убранные электрокоагулятором.

Тарасов промокал поле стерильными салфетками, убирал сочащуюся кровь. Его движения были экономными, точными, без лишних жестов. Он работал молча, понимая каждый мой шаг без слов.

— Пила, — сказал я.

Осциллирующая стернальная пила. Зиновьева вложила её мне в руку.

Грудина. Плоская кость, щит, прикрывающий сердце. Я приставил лезвие к верхнему краю разреза, в яремную вырезку, и нажал пусковую кнопку. Пила взвыла.

Лезвие шло ровно, по средней линии, рассекая губчатое тело грудины. Внутренняя пластинка. Дальше — надкостница и тонкий слой жировой клетчатки, отделяющий грудину от перикарда, от сердечной сумки. Здесь надо быть осторожным. Миллиметр лишнего — и лезвие войдёт в перикард, а за ним — в миокард.

Пила замолчала.

Грудина рассечена от яремной вырезки до мечевидного отростка. Две половины кости, ещё сжатые мышцами и фасцией, но уже разделённые.

— Ранорасширитель, — сказал я.

Стернальный ретрактор. Массивный инструмент, похожий на средневековое орудие пытки: два крючка, разводимых винтовым механизмом. Тарасов установил крючки в края рассечённой грудины и начал крутить винт. Медленно, с тихим хрустом, половины грудины расходились в стороны, обнажая то, что скрывалось за костным щитом.

Перикард. Плотный, белесоватый мешок, в котором лежит сердце. Он поблёскивал в свете ламп. И через его тонкую стенку я видел как что-то движется внутри. Ритмично, мощно, неутомимо.

Сердце Миланы Раскатовой. Бьётся. Прямо передо мной. Отделённое от моих пальцев только миллиметром перикарда.

Этот момент. Сколько бы раз ты ни стоял над открытой грудной клеткой, этот момент всегда попадает в какую-то точку внутри, куда не достаёт профессионализм.

Живое сердце. Видимое, осязаемое, реальное. Бьётся, качает кровь, поддерживает жизнь. И через несколько минут я его остановлю.

Я вскрыл перикард продольно, по средней линии, осторожным разрезом ножницами. Края мешка разошлись, и сердце предстало перед нами во всей своей неприкрытой, влажной красоте. Оно сокращалось с частотой шестьдесят четыре удара в минуту, и каждое сокращение отдавалось лёгким покачиванием всей грудной полости, как будто внутри грудной клетки жил маленький зверь, который дышал и пульсировал.

Я подвёл края перикарда нитками к операционному полю, создавая перикардиальную колыбель. Теперь сердце лежало передо мной, как в чаше: обнажённое, доступное, работающее.

— Канюляция, — объявил я. — Виктор Павлович, готовы?

— Всегда, — отозвался Кормилин, и его руки легли на