Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Угол. Стена слева, стена справа, стеллаж за спиной. Тупик.

Да уж ситуация. Бурундук в углу, злодей с плетью, деваться некуда. В приключенческих романах в этот момент обычно появляется герой на белом коне. Или хотя бы проваливается пол. Пол не проваливался. Герой на белом коне не появлялся. Герой вообще был в Муроме, в четырёхстах километрах отсюда, оперировал скорее всего, и понятия не имел, что его фамильяр загнан в угол подвала.

Демидов подошёл. Два шага. Метр.

— Упрямый, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на уважение. Или Фырку показалось. Когда тебя собираются убить, многое кажется. — Белка сдалась после первого удара. Ёж свернулся. Ласка кричала. А ты бегаешь. Уважаю. Но всё когда-нибудь кончается.

Плеть пошла вверх. Фиолетовый свет набрал яркость. Последний удар. Финальный аккорд. Финита ля комедия, как сказал бы двуногий, если бы видел этот цирк.

Глава 12

* * *

И тут наверху грохнуло.

Не стук. Грохот. Кто-то колотил в дверь подвала кулаками, ногами, всем телом и кричал. Тонким, звонким, срывающимся голосом.

— Папа! Папа, открой! Что ты делаешь⁈ Там шум! Ты обещал не обижать его! Ты обещал!

Кирилл.

Мальчишка в тапочках и самодельными штанишками для бурундука. Мальчишка, который хотел дружить с пушистым зверьком и которому папа обещал, что зверька не тронут.

Папа, видимо, забыл уточнить, что обещания — штука условная.

Рука Демидова дёрнулась. Плеть остановилась на замахе. Фиолетовый свет мигнул. Демидов обернулся к лестнице. Быстро и рефлекторно, как оборачиваются все родители, когда ребёнок кричит.

— Папа! Я слышу! Я всё слышу! Ты бьёшь его, да⁈

И вот тут Фырк увидел на лице Демидова кое-что любопытное.

Стыд!

Настоящий, неподдельный стыд человека, которого поймали за тем, за чем ловить не должны были. Не за опыты с духами — плевать ему на это. За ложь собственному сыну и трещину в маске «доброго папы», которую он так старательно клеил.

— Кирилл, уйди! — рявкнул Демидов. И тут же, мягче, фальшивее: — Сынок, иди к себе. Тут колба разбилась. Всё нормально. Я уберу.

— Нет! Ты врёшь! Открой!

Одна секунда. Демидов стоял спиной к Фырку. Плеть опущена. Голова повёрнута к лестнице. Внимание расколото надвое — между подвалом и сыном, между хищником и отцом.

Одна секунда.

Любое нормальное животное побежало бы к двери. К щели под порогом и выходу. Ради спасения.

Фырк не был нормальным существом. Он был идиотом. Безнадёжным, упёртым, трёхсотлетним идиотом, заразившимся от своего двуногого хронической неспособностью бросать тех, кого ещё можно спасти.

Он рванул назад. К клетке.

Три метра по каменному полу. Лапы стучали дробью, содранный бок рвался от каждого шага, обожжённое ухо пульсировало, но всё это было уже неважно, потому что адреналин вышиб все предохранители разом и осталось только движение.

Демидов услышал. Начал оборачиваться. Увидел: бурундук несётся не к двери, а назад, к клетке.

И на его лице впервые за всю их встречу мелькнуло настоящее удивление.

Фырк прыгнул.

С пола на нижний прут. С нижнего на средний. Когти вцепились в металл, правая лапа взвыла — и к чёрту, к чёрту лапу, к чёрту боль, некогда! Он повис на клетке, на уровне замка, и латунная головка ключа торчала прямо перед ним.

Зубами не повернуть. Лапами не повернуть. Но есть кое-что, что умеет каждый бурундук лучше любого слесаря.

Падать.

Фырк обхватил головку ключа обеими передними лапами. Прижался всем телом. Отпустил задние лапы от прутьев. И повис. Сто восемьдесят граммов бурундучьего веса — на латунной головке ключа, как маятник на оси. Гравитация потянула его вниз, и вес потянул ключ за собой.

Замок сопротивлялся. Рунный механизм упирался. Мало. Мало веса.

Фырк стиснул зубы, подтянулся, выгнулся, добавляя к гравитации всё, что оставалось в измочаленных мышцах. Каждое волокно. Каждый грамм.

Ключ дрогнул. Сдвинулся на миллиметр.

Шаги за спиной. Демидов. Близко.

Ещё. Ещё чуть-чуть. Давай, железяка паршивая. Давай!

Щелчок.

Тихий, сухой, восхитительный… Лучший звук, который Фырк слышал за три столетия жизни. Механизм провернулся, дужка отскочила, и дверца клетки поехала наружу, раскрываясь.

Ворон не думал ни секунды.

Четыре месяца он сидел на жёрдочке и не летал. Копил. Монетку за монеткой, каплю за каплей, всё, что оставалось от Искры после процедур, всю злость, всю тоску, всё терпение. Четыре месяца — это много, когда сидишь в клетке. И очень мало, когда дверца открывается.

Он взорвался.

Чёрный вихрь. Крылья, когти, клюв. Крылья оказались больше, чем казались — в клетке Ворон прижимал их, и масштаб терялся, а теперь они развернулись на полный размах, два чёрных веера, и заполнили собой весь проём между столами. Клюв, тусклый и потрескавшийся, раскрылся и исторг крик.

Настоящий вороний боевой крик — низкий, гортанный, от которого у Фырка шерсть встала дыбом уже в третий раз за сутки. Четыре месяца молчания вылились в один звук, от которого дрогнули колбы на столах и Демидов отшатнулся на полшага.

Полшага хватило.

Ворон врезался ему в лицо. Когти вперёд, крылья бьют по ушам, клюв целит в глаза. Килограмм мускулов, перьев и ярости, направленный точно в цель. Демидов вскинул руки, закрываясь, и плеть выпала из пальцев, стукнулась о каменный пол и погасла. Фиолетовый свет мигнул и умер, как задутая свечка.

— За мной! — каркнул Ворон, не прекращая молотить Демидова крыльями. — Пушистый! К двери! Живо!

Фырка не нужно было просить дважды. Он соскочил с дверцы клетки, приземлился на четыре лапы и бросился к выходу. Мимо столов, мимо битого стекла и разлитой кислоты, мимо Демидова, который согнулся, отмахиваясь от чёрной бешеной птицы.

Мимо ботинок Демидова. Чёрных. Кожаных. Начищенных. Тех самых, которые двадцать минут назад стояли в трёх шагах от верстака, под которым Фырк лежал и считал варианты.

Вариантов, как выяснилось, было три. Сдаться, сдохнуть или устроить дебош. Третий оказался самым перспективным.

Ворон ударил Демидова клювом по запястью. Последний удар, на прощание! И сорвался с него, взмыв к потолку. Демидов остался стоять, прижимая руки к лицу. Между пальцами текла кровь. Ворон достал его когтем по брови, неглубоко, но обильно, как всегда с порезами на голове.

Лестница. Каменные ступени вверх. Ворон летел первым — тяжело, низко, задевая крыльями стены. Четыре месяца без полёта давали о себе знать: мышцы атрофировались, координация хромала, и он больше не скользил по воздуху, а продирался сквозь него, как пловец через кисель. Но летел. Летел, чёрт возьми.

Фырк карабкался