Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

— В военном госпитале в Нижнем Новгороде есть кардиохирургическая бригада, — сказал он, листая контакты. — Полковник Вершинин, мы с ним ужинали в прошлом году. Или… — палец замер над экраном, — … или я выпишу из Москвы. Спецбортом. Есть один человек в Институте Бакулева, он делает двести операций на АИКе в год. Двести. Говорят, лучший в стране. Его ассистенты утверждают, что он чувствует воздух в контуре до того, как датчик успевает пискнуть.

Я посмотрел на барона. И в который раз подумал о том, что Штальберг — это явление, не укладывающееся ни в одну классификацию. Раздражающее, самодовольное, иногда невыносимое, но, чёрт возьми, эффективное.

Он мог быть напыщенным снобом, который привёз мне звезду эстрады как «маркетинговый проект», и в тот же день стать человеком, способным поднять по тревоге лучшего перфузиолога Империи и доставить его спецбортом за четыреста километров. Потому что для Штальберга «нерешаемое» — это всего лишь задача с более высоким ценником.

— Готовьте операционную, — продолжил барон, уже набирая номер. — Распакуйте аппарат, проведите тест-прогон. Человек будет к вечеру. Самое позднее — к ночи. Мы проведем эту операцию!

Он вышел из операционной, прижимая телефон к уху, и его голос, удаляясь по коридору, звучал так, как звучит голос человека, который точно знает, что ему не откажут. Не потому что он просит. А потому что он предлагает.

Барон фон Штальберг никогда не просил. Он создавал ситуации, в которых собеседнику было выгоднее согласиться, чем отказать. Высокое искусство манипуляции, доведённое до элегантности.

Я повернулся к Тарасову.

— Глеб, аппарат на складе, третий корпус, второй этаж. Распаковка, сборка, тест-прогон с физраствором. Возьми Коровина, пусть поможет с транспортировкой. Если чего-то не хватает в комплекте, составь список. Штальберг достанет.

Тарасов кивнул. Развернулся к выходу, и вышел.

— Зиновьева, — повернулся я к ней. — Полная предоперационная подготовка. Группа крови, резус, совместимость, запас эритроцитарной массы — минимум четыре дозы. Коагулограмма расширенная. Электролиты. Функция почек. Рентген грудной клетки. И свяжись с Артёмом, пусть готовит протокол кардиоанестезии: высокие дозы фентанила, мидазолам, панкуроний. Отдельно — кардиоплегический раствор для остановки сердца. Нужна ледяная кардиоплегия, калиевая, четыре градуса.

Зиновьева слушала, и её пальцы бежали по планшету, фиксируя каждое слово. Её лицо приобрело то сосредоточенное выражение, которое я уже научился распознавать: Зиновьева переключилась в рабочий режим.

Эмоции, удивление, восхищение — всё убрано в дальний ящик. Осталась только чёткость, последовательность и абсолютная надёжность. Лучший диагност моей команды. А когда нужно — лучший организатор.

— Семён, — позвал я. Он вздрогнул, выпрямился. — Со мной. У нас ещё один разговор. Самый трудный.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Раскатову нужно разбудить, — сказал я. — И сказать ей правду.

* * *

Фырк смотрел на Ворона.

Ворон смотрел на Фырка.

— Ты Ворон, — сказал Фырк. — Тот самый. Хранитель Владимирской больницы.

Ворон наклонил голову. Медленно. Один чёрный глаз уставился на Фырка с выражением, в котором смешались любопытство, усталость и тень чего-то, похожего на горькое веселье.

— «Тот самый», — повторил он скрипучим голосом. Каркающие интонации перекатывались по каменным стенам, отражались от низкого потолка и возвращались приглушённым эхом. — Раньше «тот самый» звучало иначе. «Тот самый Ворон, который много лет охраняет Владимирскую больницу». «Тот самый Ворон, который пережил три эпидемии и две войны». А теперь — «тот самый Ворон, который сидит в клетке и выглядит как общипанная курица».

Он переступил когтистыми лапами по жёрдочке. Металлический браслет на правой лапе звякнул о прут. Тусклый, тяжёлый звук.

— Шипа искала тебя, — сказал Фырк.

Ворон замер. На секунду, не больше. Перья на загривке чуть дрогнули, и в чёрном глазу мелькнуло что-то живое.

— Шипа, — произнёс он, и голос его, до этого сухой и скрипучий, как ржавые петли, треснул на последнем слоге. — Глупая кошка. Надеюсь, она далеко отсюда. Далеко и не знает, где я. Потому что если она сюда придёт…

Он не закончил. Не нужно было. Фырк посмотрел на пустые клетки вдоль стены — дверцы открыты, прутья в пыли — и понял без слов.

— Что это за место? — спросил он, хотя внутри уже формировался ответ, складывался из деталей, которые его бурундучий нос, его уши, его глаза собирали с того момента, как он вывалился из вентиляционного короба. Кристаллы на столах. Колбы с жидкостями. Рунные чертежи. Пустые клетки. Браслет-блокиратор. Запах, который он никак не мог определить: едкий, химический, с нотой чего-то органического, горелого, как паленая шерсть.

Ворон издал звук. Смех. Вороний смех — один из самых жутких звуков в природе, потому что у птиц нет мимических мышц для улыбки, и весь юмор выходит через горло: хриплый, клокочущий, мёртвый.

— Это кухня, пушистый, — сказал он. — А мы с тобой — ингредиенты.

Фырк поёжился. Не от холода. От того, как Ворон произнёс слово «ингредиенты» — обыденно, буднично, как произносят слово, которое давно перестало быть метафорой.

— Этот человек, — продолжил Ворон, — он не просто коллекционер. Собиратель древностей, покровитель музеев, меценат… — последнее слово Ворон выкаркнул с интонацией, которая не оставляла сомнений в его отношении к меценатству Демидова. — Он артефактор. Старой школы. Запрещённой школы. Той, которую двести лет назад Гильдия вымарала из реестров и сожгла все учебники, потому что методы этой школы были… специфическими.

Ворон помолчал. Машинально почесал клювом перья на груди. Перья посыпались. Два, три пёрышка, серых, невесомых. Упали на дно клетки, к другим, которых там было уже немало.

— Суть простая, — продолжил он, и голос его стал тише, глуше, будто он экономил каждый звук. — Духи-хранители — это чистая Искра. Столетия существования в астрале уплотняют нашу ментальную структуру до такой степени, что одна капля энергии духа стоит больше, чем месячный запас Искры среднего мастера-целителя. Демидов это знает. Он нашёл способ… извлекать.

— Извлекать, — повторил Фырк, и его шерсть встала дыбом вдоль хребта.

— Сначала он ловит, — Ворон кивнул на свою клетку. — Материализует насильно. Есть артефакты, которые способны привязать бестелесного духа к физической форме. Загнать обратно в плоть, в тело. Я не знаю, как именно, я никогда не был артефактором. Но результат ты видишь: я сижу здесь в перьях, с когтями, с клювом, как настоящая птица. Только птица эта долгое время была чем-то совсем другим.

Фырк посмотрел на собственные лапы. Тоже материализованное, тоже привязанное к плоти, только