Просто конец света - Анна Кавалли

больше не будет ни белых кроликов, ни восхитительной темноты неизвестного, ни Чеширских Котов, ни Безумных Шляпников. Ничего не будет. Только нормальная взрослая работа, нормальные взрослые цели, нормальные взрослые хобби и нормальные взрослые друзья.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Как‐то раз Рик спросил нас с Джен, в кого превратился бы наш боггарт, если бы мы оказались на занятиях по защите от темных искусств в Хогвартсе. Мой стал бы мной. Мной в обличии живяка. Мной – без меня внутри. Страшнее смерти – превратиться в зомби и не заметить. Страшнее смерти – только полусмерть.

Продолжаю танцевать, все быстрее и быстрее. Танец – лучшее оружие против темноты. Ее бестелесности противопоставлять свою телесность, ее неподвижности – свою подвижность, ее змеиной, выжидающей тишине – свой смех, ее бессмертию – свою вызывающую, прекрасную, такую отчаянную смертность.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

Дверной звонок неприятным звоном растекается по квартире. Из спальни выглядывает испуганная и заспанная биологическая в бигудях.

– Кто это там, Катенька? Ой, не случилось бы чего! – крестится.

– Ма, расслабься, не разводи панику раньше времени. Я открою.

У двери останавливаюсь, делаю три вдоха и три выдоха.

Разумеется, я не боюсь – ни Руслана, ни мертвых птиц под дверью. Орфеев меня не тронет – никогда и ни за что. Не посмеет. Разумеется, я открою эту чертову дверь.

Раз, два, три!

Алая вспышка в душной темноте подъезда.

– Привет – и прости, что так поздно. Знаю, странно вот так заваливаться к тебе, – Джен неловко улыбается, переступая порог. Карие глаза в мертвенном электрическом свете люстры вспыхивают желтым золотом, кажутся медовыми, как гаснущее солнце в летний вечер. – Может, поговорим? – во взгляде надежда.

Делаю вид, что мне все равно:

– Да ну, неужели с Риком задушевных разговоров не хватило?

Биологическая выходит в коридор, не сводит глаз с Джен, улыбается одними губами:

– Надо же, Женечка, как ты поздно гуляешь по ночам! В мое время считалось, что приличные девочки в такое время уже сидят дома.

– Мы в комнату, ма, – хватаю Джен за руку, увожу к себе. Закрываю дверь на щеколду: – Как там Рик? Пора скидываться на похороны или на нем опять все зажило как на собаке?

– Прости, – вдруг шепчет Джен.

Мне смешно:

– За что?

– Я знаю, что ты не фанатка Рика. И я знаю почему, так что – прости. Иногда я слишком давлю, слишком много говорю о нем, но… – закусывает губу, подбирая слова. – Но я хочу, чтобы ты знала. Он тебе не угроза. И нашей с тобой дружбе тоже, понимаешь? Не заставляй меня выбирать между вами. Пожалуйста.

– Не буду, – вру без запинки. Джен улыбается. В темноте ее глаза снова меняют цвет. На этот раз они как два мерцающих осколка янтаря. Что говорят о человеке глаза-хамелеоны?

– Пойдем! – Джен подмигивает.

– Куда?

– Это сюрприз. Надо только проскользнуть мимо твоей биологической.

Ночью в районе – никого, ночью почти все окна черны и, если постараться, можно убедить себя, что случился апокалипсис и живяки (да и живые тоже) исчезли. Остались только я и Джен.

– Только ты и я. Всё как раньше, – она улыбается, щурится лукаво. – Нравится?

Не отвечаю. Зачем? Мы обе знаем ответ.

Гуляем до рассвета. Смеемся, танцуем на пустырях, на перекрестках, на дороге между лесом и районом, снимаем кеды и идем босиком по теплому асфальту, читаем нараспев Бродского, торжественно, как молитву или заклинание, сталкиваемся плечами, сплетаемся пальцами. Кожа Джен такая сухая и горячая, будто каждая клетка тела прячет в себе огонь, будто она сама – огонь, и я шучу:

– Эй! Смотри, не спали меня дотла.

Джен хохочет, запрокинув голову. Смех разливается золотистым звоном в ночном безвременье. Хочется заморозить мгновение, сделать так, чтобы оно никогда не кончалось, чтобы всегда была эта летняя ночь и мы – вдвоем посреди умершего мира.

Только мы.

За год и два месяца до того, как Катя умерла

Над костром булькает котелок с «особым чаем». Лето затопило лес жидким янтарем; кажется, время остановилось и загустело, и я увязла в нем, барахтайся не барахтайся, не выберешься. Ни Керы, ни Рика – оба опаздывают (почему только я всегда прихожу вовремя?), Крысолова тоже нигде нет. Мне жарко – из-за лета, из-за костра, а еще – из-за злости, растекающейся колючим электричеством по телу.

После исчезновения папы я почти о нем не говорила – и не думала. Запрещала себе думать. Женя любила его, не я (у лесных зверят вроде меня нет родителей, только биологические). Она тонула в «почему», «зачем» и «что я сделала не так», когда папа пропал. Женя умерла в лесу три года назад, а у Джен есть заботы помимо исчезнувших отцов.

Есть только одна проблема. Сегодня, в папин день рождения, не думать, не вспоминать, не скучать – невозможно.

Черт, черт, черт!

Лучше бы папа умер. Лучше бы пришлось стоять у его могилы, захлебываться густым запахом влажной земли, пытаться заново научиться дышать, мыслить, жить. Лучше бы он умер, лучше бы умер – боже мой, почему он не умер обычной человеческой смертью? У папы были сотни способов умереть. Он мог бы погибнуть в драке, защищая кого‐нибудь (банально, но сойдет), заболеть раком (еще банальнее, но тоже сойдет), выпасть из окна (глупо, но почему бы нет).

А папа просто растворился – где? В лесу? На той стороне? Ходил ли он туда? Я так и не узнала ответ – и теперь не понимаю, хочу ли узнать. Можно ли считать семьей, настоящей семьей того, кто добровольно исчез из твоей жизни и не посчитал нужным попрощаться?

Ни дурацких надписей на надгробии, ни венков, ни ужаса разлагающегося тела под землей, ни последних слов – ничего не осталось. Фотографии биологическая выкинула, все до единой, даже те, на которых была Женя. Иногда кажется, что папу я выдумала. Какие у него были глаза? Волосы? Улыбка?

После первого перехода на ту сторону все воспоминания о прошлом померкли. Единственное, что я помню наверняка, – папин запах.

На вырубленном из пня кресле – трубка Крысолова, пахнет вишневым табаком, а голубятня за моей спиной – голубиным пометом. Если закрыть глаза, забыть, что я в лесу и уже давно не Женя, можно представить вокруг птичий кабинет, убедить себя, что папа вот-вот придет. Надо только подождать.

Открываю глаза. Конечно, шалость не удалась – я по-прежнему Джен и по-прежнему в Гнезде.

Швыряю трубку в огонь. Это глупо, почти по-детски, ведь в Гнезде ничто не умирает до конца: точно такая же трубка