Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

— Ну, — сказал я, поднимая свой. — Давай.

Дед схватил стаканчик трясущимися пальцами, поднёс ко рту, понюхал и зажмурился с таким блаженством, будто вдохнул аромат рая. Потом опрокинул в рот одним движением. Выдохнул, закашлялся, схватился за грудь, но глаза его сияли.

— Хорошо-то как… — прохрипел он. — Господи, хорошо…

Я тоже выпил. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Я протянул деду ложку, ткнул в миску с тушёнкой.

— Ешь. Закусывай.

Он не заставил себя упрашивать. Ложка ходила в его руке с неожиданной сноровкой — видно, навык не до конца утратился. Он ел жадно, торопливо, облизывая ложку после каждого куска. Я пододвинул галеты, шоколад — всё шло в ход.

— Вкусно? — спросил я, когда он немного угомонился.

— Вкусно, — выдохнул он. — Словно домой вернулся.

Я разлил по второй.

На этот раз пили медленнее. Дед закусывал шоколадом, кивал, довольно жмурился. Водка делала своё дело — он расслаблялся, движения становились плавнее, взгляд осмысленнее. Я не торопил, не задавал вопросов. Пусть войдёт в колею, пусть привыкнет к тому, что он снова человек, а не часть этого болотного пейзажа.

После третьей дед совсем разомлел. Он откинулся к стене хижины, прикрыл глаза, и на губах его блуждала блаженная улыбка. Я достал сигареты, закурил сам, протянул пачку ему. Он открыл глаза, посмотрел на сигарету, как на диво, взял, понюхал, прикурил от моей зажигалки. Затянулся, закашлялся, но не выбросил. Сидел, курил, щурился от дыма.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Словно и не было ничего. Словно сейчас проснусь в своей постели, а жинка моя, будет блинчики печь.

Я молчал, ждал.

Он выпустил дым, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И вдруг спросил:

— Василий?

Я замер. В голове словно петарда взорвалась.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

Он повторил, уже увереннее:

— Тебя ж Василием звать? Я не ошибся?

— А ты… — я запнулся. — А ты откуда знаешь?

Дед усмехнулся, налил себе ещё половину стаканчика — рука уже не дрожала. Выпил, закусил галетой, откинулся назад.

— Я ж свой, Вася. С третьей улицы, Семенов Пашка, не помнишь разве?

Я сидел, открыв рот. Мысли путались, прыгали.

— Погоди, — сказал я. — Пашка? С третьей? Это как?

— Да вот так, — ответил он. — Не смотри что я старый такой, в Болоте время по другому течет, по своему. У вас там год, а тут все пять, может и больше.

— Но как ты здесь оказался? — продолжал недоумевать я.

— Обычно. Тогда, в самом начале, периметр мы проверяли. И вдруг видим — рябь в воздухе. Ну, как марево от костра. Машину остановили — «буханка» у нас была — и пошли глянуть. Первым полез Гришка, прошёл, как сквозь стену. Мы стоим, глазами хлопаем. Потом второй — за ним. Третий. Я последним был. Шагнул — и вот он я. А портал за мной закрылся.

Я слушал и не верил. Тот день я помнил хорошо. Пропала связь с патрульной группой. Мы тогда всей толпой выдвинулись на поиски, облазили всё вокруг. Нашли только «буханку» — пустую, стоящую в лесу. Ни следов, ни крови, ничего. В то время загадок было много, мы ещё не понимали, что происходит. Подумали, может, ушли куда, или сожрали их, или еще что. Вскоре и забыли — другие заботы появились.

Но я точно помнил: в той группе были мужики лет тридцати, не старше. Гришка, Степан, ещё двое. А этому деду, по ощущениям, под сотню.

— Не может быть, — сказал я. — Тех мужиков я помню. Молодые все. А тебе…

— А мне сколько, по-твоему? — перебил он.

— Восемьдесят, девяносто?

Он горько усмехнулся, покачал головой.

— Когда я сюда попал, мне двадцать девять было. А здесь… Здесь время иначе течёт. Я уже не знаю, сколько лет прошло. Может, пятьдесят, может, сто. Я сбился со счёта, Вася. Совсем сбился.

Я смотрел на него и пытался осмыслить услышанное. Двадцать девять. Сейчас — под сотню. Значит, в этом мире время идёт иначе. Или он стареет быстрее. Или…

— А остальные где? — спросил я.

Дед махнул рукой.

— Нету. Перевелись. Кто умер, кто сам себя потерял. Ты видел наших? Это ж не люди уже. Куклы. Я тоже таким был, пока ты не пришёл с этой… — он кивнул на коробку с орденами. — Словно встряхнуло меня. Вспомнил.

Он замолчал, уставился в стену. Я молчал тоже, переваривая информацию.

Болотный мир. Старение. Время. Люди, превратившиеся в кукол. И старик, который пятнадцать лет назад был молодым мужиком, а теперь сидит передо мной дряхлой развалиной.

— А медаль? — спросил я, показывая на его грудь. — Откуда?

Он опустил глаза, потрогал пальцем потускневший металл.

— Дедова. Моего деда, по матери. Я всегда с собой носил, на счастье. И сюда принёс. Единственное, что от той жизни осталось.

Мы сидели молча. Докурили. Я разлил остатки первой бутылки.

— Ну, — сказал дед, поднимая стаканчик. — За встречу, Вася.

— За встречу, — ответил я.

Мы выпили, закурили. В хижине плавал сизый дым, смешиваясь с запахом тушёнки и водки. Дед блаженно щурился, иногда покачивая головой, словно всё ещё не веря, что это происходит наяву.

— Слушай, — я воспользовался паузой, — а кто вообще такие? Ну, остальные? И почему они таскают всякий хлам?

Дед помолчал, глядя в пустоту. Потом налил себе ещё немного водки в стаканчик. Выпил, поморщился, крякнул и только тогда ответил.

— А я-то откуда знаю? — голос у него был усталый, равнодушный.

Я удивлённо поднял брови. Такого ответа я не ожидал. После всего, что он рассказал, после того, как он заговорил, вспомнил моё имя, — и вдруг такое?

— Ты серьёзно? — переспросил я. — Ты тут… сколько лет? И ничего не знаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. Потом обвёл рукой пространство вокруг — хижину, серый свет за входом, силуэты дикарей, копошащихся у костра.

— Эта дыра, — сказал он медленно, — она буферная зона. Понимаешь? Отсюда можно в любой мир пройти. Если знаешь как. А мы… — он кивнул в сторону стойбища, — ну, эти, друзья мои, мы тут вроде роботов. Запрограммированных на определённые действия. Ходим, таскаем хлам, спим. И так по кругу. Годами.

Я слушал, кивая, но понимая.

— А кто запрограммировал? — спросил я прямо.

Дед долго молчал. Потом пожал плечами — вяло, равнодушно, как будто его это уже не касалось.

— Не знаю, Вася. Не знаю. Может, эта зона сама так устроена. Может, мы когда-то были людьми, а теперь просто… выполняем. Я вот сегодня, при тебе, очнулся. А завтра, может, снова в