Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Я вспомнил расстрел у портала. Четыре фигуры, упавшие в снег под автоматными очередями.

— Я видел, как четверых ваших застрелили, — сказал я. — Прямо у портала. Убили всех.

Дед отмахнулся — устало, даже брезгливо.

— Не переживай. Ночь обновит. Они снова сюда придут. Они ж не люди. Не настоящие. Их убить нельзя — только на время убрать. Сколько ни трави — всё равно вернутся.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится холодок. Ночь обновит. Не люди. Не настоящие.

— Но ты? — спросил я тихо. — Ты же настоящий?

Дед посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на боль.

— Не знаю, Вася. Честно — не знаю. Может, уже и нет.

Я помолчал, переваривая услышанное. Потом полез за второй бутылкой. Открутил пробку, разлил по стаканчикам, мы выпили, закусили шоколадом. Дед жевал медленно, смакуя, словно забытый вкус возвращал его к жизни.

— Слушай, — спросил я, когда пауза затянулась. — А вернуться можно? В Степь, в станицу?

Дед пожал плечами. Вяло, без интереса. Пожевал ещё, проглотил, отпил воды из своей миски — той из которой «ел» пустоту. Потом сказал:

— Можно, наверное.

Я ждал продолжения. Но он молчал.

— И? — не выдержал я. — Как?

— Не знаю, — ответил он просто. — Не знаю, Вася.

— Ты что же, по мирам не ходил? — спросил я. — С этими, за хламом?

— Ходил, — дед кивнул, отправил в рот ещё кусок тушёнки, запил шоколадом. — Ходил, конечно. Много раз.

— Тогда должен знать! — я подался вперёд. — Должен помнить, как открывать эти порталы, как настраиваться, как выбирать нужный мир!

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. В глазах его плескалась усталость и что-то ещё — может быть сожаление.

— Должен, — согласился он. — И знаю наверное. Точнее знал. Пока ты мне награды не показал.

— В смысле?

— Ну, — он развёл руками, — пока я в кукле ходил, я всё делал на автомате. Вставал, шёл, таскал железо, возвращался, спал. И помнил, как это делать. А сейчас… сейчас я человеком стал. Вспомнил, кто я, откуда, как меня зовут. А вместе с этим — забыл, как быть куклой. Как ходить в другие миры, как открывать порталы. Всё забыл, Вася. Понимаешь?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает разочарование. Найти человека, который всё знает, — и он забыл.

— Не переживай, — сказал дед, заметив моё лицо. — Придумаем что-нибудь. Ты вон какой шустрый, раз до меня добрался. Придумаем.

Он помолчал, потом снова потянулся к бутылке.

— А пока давай ещё по одной. И я спать. Устал чего-то. Столько лет не говорил — и тут сразу разговорился. Непривычно.

Я вздохнул, разлил по половине стаканчика. Мы чокнулись, выпили. Дед закусил шоколадом, откинулся к стене и прикрыл глаза.

— Ты это… заходи, если что, — пробормотал он. — Поговорим ещё. Может, вспомню чего.

Я кивнул, хотя он уже не видел. Бутылку забрал, остатки закуски не стал забирать, да еще оставил ему пачку галет и плитку шоколада — пусть будет.

Вышел из хижины, прикрыл за собой полог и побрёл к автобусу, перебирая в голове услышанное.

Глава 11

До ночи я просидел в автобусе, уставившись в одну точку. Мысли крутились, наматывая круги, но толку было мало. Слишком много информации, слишком много нестыковок. Время здесь идёт иначе. Быстрее. Значит, если дед прав, я могу ещё успеть до немецкого наступления, до того, как там всё рухнет. Надо только найти способ вернуться.

Я перебирал в голове всё, что знал о порталах. Дикари открывают их пением. Прибор работает на каких-то определенных частотах. Дед знает как тут всё делается, но ничего не помнит. Замкнутый круг.

Ночь наступила мгновенно, как всегда. Я лежал в темноте, слушал ветер и бульканье воды. Глаза закрывались, но мысли не давали провалиться в сон. Всё прокручивал и прокручивал одно и то же, и только под утро, когда свет уже должен был вот-вот включиться, я наконец задремал. Но спал чутко, урывками, и проснулся словно от резкого щелчка — день наступил.

Вскочил, натянул унты, умылся, сварил кофе, перелил в термос, и прихватив шоколадку, побежал к деду. Термос прижимал к груди, перепрыгивал через лужи, петлял между хижин.

Дед сидел на том же месте, в той же позе, с миской в руках. Глаза его были открыты, но взгляд — пустой, устремлённый в никуда. Он не мигал, не шевелился, только ложка замерла на полпути ко рту.

— Дед! — позвал я. — Эй, дед!

Никакой реакции. Я подскочил, присел перед ним, заглянул в глаза. Пустота. Как у всех дикарей. Холодок пробежал по спине. Неужели опять? Неужели он снова превратился в куклу?

Я схватил его за плечо, встряхнул.

— Дед! Очнись!

И тут он ухмыльнулся. Медленно, хитро, уголками губ. Глаза его ожили, в них заплясали смешинки.

— Не бойся, — сказал он хрипло. — Пошутил я так.

Я выдохнул, чувствуя, как от сердца отлегло. Потом стукнул его кулаком по плечу — легонько, чтобы ничего не сломать.

— Шутник, блин. Я думал, всё — кирдык тебе.

— Ага, — дед довольно заёрзал, поставил миску на землю. — Давно не шутил. Лет сто, наверное. Соскучился.

Я открутил крышку термоса, налил себе в крышку, ему в стаканчик. Пар ударил в лицо, запах кофе разнёсся по хижине.

— На вот, выпей. Взбодрись.

Дед взял стаканчик обеими руками, втянул носом аромат и зажмурился.

— Хорошо-то как…

Он пил маленькими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Я сидел напротив и ждал. Вопросы распирали изнутри, но я давал ему время.

— Спасибо, — сказал он наконец, возвращая стаканчик.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать всё — от начала до конца — будет долго, но иначе он не поймёт, почему мне так важно вернуться.

— Слушай, — сказал я. — Я тебе расскажу. Всё расскажу, а ты уж реши, поможешь или нет.

Дед кивнул, пододвинулся поближе. Я отпил кофе, передал ему шоколад, и начал.

Рассказывал долго. Про то, как мы жили в Степи все эти пятнадцать лет. Про город, про эпидемию, про немцев которые появились из ниоткуда, про нашу партизанскую войну. Про то, как сын пропал, как я пошёл его искать, как попал в болотный мир, как дикари меня поймали.

Дед слушал молча, только иногда кивал. Шоколад таял в его пальцах, но он не замечал.

Я рассказал про сны. Про Нестерова, который оказался реальным. Про танкистов и их огромные танки, которые уходят на восток, облученные, умирающие. Про то, что эти сны — не просто сны,