Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Уложил их рядом. Теперь можно осмотреть.

Начал с молодого. Обыскал карманы куртки — пусто. Брюки — в одном смятая бумажка. Я поднёс её к свету, но прочитать не смог, слишком неразборчиво.

Сунул обратно. Пусть останется с ним.

Под курткой — тельняшка. Документов не было ни в нагрудном кармане, ни в поясной сумке. Только маленький образок — Николая Чудотворца, на грязном шнурке. Я не стал снимать.

Перешёл к командиру. Он был старше, лет сорока, с жёсткими чертами лица, даже в смерти сохранившими выражение упрямства. На гимнастёрке — погоны, какие-то нашивки. В нагрудном кармане лежали документы.

Удостоверение личности. Фотография, печать, подпись. Ротмистр Леонов Анатолий Борисович. Командир танковой роты. Год рождения — 1905-й. Место рождения — Калуга.

Ещё там лежала фотография — женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Жена? Мать? Я не знал. Аккуратно сложил всё обратно, положил в карман гимнастёрки, застегнул пуговицу.

Поднялся, отошёл. Дед стоял рядом и курил.

— Молодой совсем. Жалко. — глядя на парня в тельняшке, сказал он.

Я кивнул.

— Жалко.

Мы помолчали. Я смотрел на огромную махину, на мёртвых, на серый свет болотного мира, и думал где взять лопату.

Глава 12

— Лопата, — вспомнил я. — У меня в УАЗе лопата есть, сапёрная. Сейчас принесу.

Я развернулся, чтобы идти, но дед остановил меня.

— Погоди, — он кряхтя подошёл к танку, заглянул за башню, где на броне были пристёгнуты какие-то ящики и инструменты. — Глянь-ка, тут и своя есть.

Он отстегнул ремни, снял с креплений обычную лопату — большую, с деревянным черенком. Протянул мне.

— Армейская. Добрая.

Я взял лопату, взвесил в руке. Тяжёлая, крепкая.

— Место надо выбрать, — сказал дед, оглядываясь. — Посуше.

Мы отошли от танка, туда, где поднимался небольшой холмик, поросший редкими корнями мёртвого дерева.

— Здесь, — дед ткнул пальцем.

Мы начали копать. Точнее я копал, дед стоял рядом.

— Слушай, — сказал я, когда остановился перевести дух. — А как ты дикарей уговорил?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

— Уговорил… скажешь тоже… Водка — она, знаешь, даже мёртвого разбудит. У тебя еще есть?

Я мотнул головой.

— Нету.

— Жаль. Этого — потряс он бутылкой, — на раз еще хватит, а потом всё, каюк.

— Так нам только раз и надо. Уговоришь их чтобы в Степь подкинули, и хорош. Намучился я уже в болоте вашем.

— Экий ты быстрый… — дед поправил свою лоскутную накидку, — оно же не только от них зависит, тут главное, чтобы ты не сплошал. А то приснится тебе дыра какая-нибудь, и что дальше?

Я вздохнул, понимая что дед прав, и все мои планы на волоске висят, и продолжил копать. Яма получалась неглубокая — ниже уже выступала вода. Чавкающая, чёрная, с пузырьками газа. Глубже не имело смысла — всё равно затопит.

Мы перенесли тела. Сначала командира опустили в яму, стараясь уложить ровно. Рядом положили молодого.

Постояли минуту, глядя на них. Двое мёртвых людей, которых я никогда не знал при жизни, но одного из них чувствовал так, будто мы прошли тысячу километров вместе. Командир — ротмистр Леонов — лежал с закрытыми глазами, и смерть смягчила его жёсткие черты, сделав почти умиротворённым. Молодой, тот, что без имени, застыл с открытым ртом, словно хотел что-то сказать на прощание.

Я вздохнул, поднял лопату. Сырая, чёрная земля упала с тяжёлым, влажным шлепком. Комья грязи ложились на грудь командиру, на его гимнастёрку с погонами, на лицо молодого. Ещё штык. Ещё. Жижа чавкала, всасываясь в одежду, в волосы, в кожу.

Я работал молча, не останавливаясь. Лопата вгрызалась в землю с хлюпающим звуком, выбрасывала очередную порцию на тела. Пот катился по лицу, смешиваясь с болотной сыростью, но я не вытирал.

Дед отошёл в сторону, к грудам металлолома. Я слышал, как он гремит железяками, перебирает, ищет что-то. Потом звякнуло, заскрежетало — он волок по земле две длинные ржавые полосы. Одна была когда-то частью какой-то конструкции — уголок с дырками. Вторая — просто обломок трубы, сплющенный с одного конца.

Он уложил их крест-накрест, примерился. Потом достал из-за пазухи моток проволоки и начал связывать. Проволока впивалась в ржавый металл, скручивалась, фиксировала крест.

Когда могила сравнялась с землёй, я накидал еще сверху. Отступил, оглядел холмик. Неровный, тёмный, почти неотличимый от остальной почвы.

Дед подошёл, приволок готовый крест. Мы вместе воткнули его в изголовье. Железяка вошла легко, почти без сопротивления, и застыла, чуть накренившись. Самодельный крест смотрелся здесь уместно, как всё в этом мире — ржавое, кривое, мертвое.

Я вытащил пистолет. «Глок» блеснул в сером свете, тяжёлый, с полным магазином. Передёрнул затвор, поднял руку вверх, целясь в серое, безжизненное небо.

— Земля пухом, — сказал я.

Три выстрела разорвали тишину. Гулко, отрывисто, эхо заметалось между мёртвыми деревьями, отразилось от груды ржавых покрышек, покатилось дальше, затихая.

Я убрал пистолет, повернулся к деду. Тот стоял, прижимая к груди полупустую бутылку, и смотрел на самодельный крест из ржавых железяк, торчащий над свежим холмиком. В глазах его, старческих, выцветших, блестело что-то похожее на слезу — или просто отблеск серого неба.

— Пошли, — сказал я. — Перекусим. Ты как, голодный?

Дед хмыкнул, почесал затылок, поправил лоскутную накидку.

— Голодный… Странное слово, Вася. Я уже и забыл, когда в последний раз по-настоящему есть хотел.

— А как так?

— А вот так, — он кивнул в сторону стойбища, где дикари уже разбредались по хижинам, готовясь к ночи. — Вроде и не живём, и не умираем. Вода та — она не еда, конечно. Но сил даёт. На целый день хватает. А к вечеру… словно кто-то подзаряжает.

Мы пошли к автобусу. Дед ковылял рядом, иногда оступаясь в жижу и опираясь на моё плечо. Под ногами чавкало, серый свет бликовал на проступивших в танковой колее лужах.

— Подзаряжает? — переспросил я, открывая дверь РАФа. — Это как?

— А хрен его знает, — он плюхнулся на спальник, вытянул ноги, довольно крякнул. — Но чувствуется. Утром встаёшь — и полон сил. Будто заново родился. А днём потихоньку таешь. К вечеру уже еле ноги волочишь. А ночью — снова подпитка. И так каждый день. Как аккумулятор, понимаешь?

Я поставил на плитку две банки тушёнки, достал галеты из трофейных запасов, налил воды в котелок. Заварил кофе — покрепче. Дед смотрел на мои приготовления с почти детским любопытством, облизывая пересохшие губы.

— Ладно они, — покосился я в сторону стойбища, помешивая ложкой в закипающей банке. — Но ты то ведь человек, тебе питаться надо. Или не надо?

— Надо не надо, а поел я, за последние лет…