Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

руку. Рукопожатие оказалось именно таким, каким я его ожидал: сухим, коротким, в меру крепким. Ладонь узкая, пальцы длинные, без мозолей. Не хирург, и уж точно не спортсмен. Дипломат.

— Илья Разумовский, — сказал я. — А это Елена, моя ассистентка.

Чилтон перевёл взгляд на Ордынскую. Ни тени удивления, ни секунды замешательства. Как будто он ждал не одного гостя, а двоих. Ну разумеется в его плане, в его списке, в его машине уже было второе место.

Ещё одно доказательство. Серебряный предупредил его. Серебряный предупредил всех. Кроме меня.

— Мисс Ордынская, — Чилтон слегка наклонил голову. — Вэлкам.

— Сэнк Ю, — сказала Ордынская, и в её голосе промелькнуло удивление, которое она не успела спрятать.

— Я предпочёл бы продолжить по-русски, если вы не возражаете, — Чилтон обернулся ко мне. — Мой русский, к сожалению, значительно лучше вашего английского. Так нам будет удобнее.

Я поднял бровь. Замечание было безупречно вежливым и одновременно беспощадным. Типично английский приём: комплимент себе, завёрнутый в заботу о собеседнике.

— Не возражаю, — ответил я. — Мой английский действительно оставляет желать лучшего.

— О, не преуменьшайте, — Чилтон позволил себе улыбку. Тонкую, в одну восьмую губ. — Игнатий говорил, что вы читаете медицинскую литературу на английском без словаря. Для наших целей этого более чем достаточно.

Игнатий. Имя Серебряного, произнесённое англичанином с мягким акцентом, прозвучало почти ласково. Как кличка домашнего питомца.

— Двуногий, — Фырк хихикнул в моей голове. — Ты слышал? «Игнатий». Лысого зовут Игнатий. Игнатий! Вот теперь я понимаю, почему он такой злой.

Чилтон повёл нас к выходу.

Автоматические двери разъехались, и Лондон ударил в лицо влажным, прохладным воздухом, пахнущим мокрым асфальтом, керосином и чем-то цветочным — то ли газонная трава, то ли живая изгородь вдоль парковки, которая зеленела в феврале так, будто забыла, что сейчас зима.

Морось обрушилась мгновенно. Не дождь — именно морось. Мелкая, вездесущая, проникающая сквозь ткань пиджака, сквозь волосы, сквозь воротник. Через десять секунд моё лицо было мокрым, а через двадцать — рубашка начала липнуть к лопаткам.

Ордынская поёжилась. Её толстовка, которую она успела схватить в побеге, промокла насквозь за полминуты. А в пуховике было бы слишком жарко.

— Прошу, — Чилтон извлёк откуда-то из-за спины зонт. Не тот, что держал в руках, — другой. И протянул его мне с жестом, который сочетал в себе гостеприимство, практичность и лёгкую иронию.

Зонт был красным.

Ярко-красным. Кричаще, вызывающе, пожарно-красным. Алым пятном в мире серого неба, серого бетона и серых костюмов. Он выглядел так, как выглядит клоунский нос на лице банкира — технически функционален, но стилистически катастрофичен.

Я посмотрел на зонт. Потом на Чилтона. Потом снова на зонт.

— Приношу извинения за цвет, — сказал Чилтон, и в его голосе не было ни грана сожаления. — Это единственный запасной экземпляр, который нашёлся в дипломатическом представительстве. Но он надёжен. Ткань с водоотталкивающей пропиткой, каркас углеволоконный, выдерживает ветер до восьмидесяти километров в час.

Техническая характеристика зонта, поданная с серьёзностью инженерного отчёта. Безупречно.

— Красный зонтик, — Фырк давился от хохота. Буквально — я чувствовал, как его астральное тело вибрирует на моём плече, передавая колебания прямо в Искру. — Двуногий, ты с ним выглядишь как божья коровка на похоронах. Нет. Как пожарный гидрант в смокинге. Нет. Как…

— Практично, — сказал я вслух и раскрыл зонт.

Красный купол распахнулся над моей головой, и дождь застучал по ткани дробью маленьких барабанщиков. Я сдвинул зонт, накрывая Ордынскую. Она благодарно шагнула ближе, и мы пошли к машине вдвоём, под ярко-алым куполом, по мокрому асфальту лондонской парковки.

Чилтон шёл впереди. Его собственный зонт (чёрный, разумеется, потому что в этой стране приличные зонты бывают только чёрными) покачивался над седой головой с метрономической точностью.

— В толпе не потеряюсь, — мысленно сказал я Фырку.

— В толпе тебя будет видно из космоса, — парировал тот. — Со спутника. Красная точка на серой карте Лондона. «Что это?» — спросят в Центре управления полётами. «Это русский лекарь с зонтиком», — ответят им. И всё будет понятно без дополнительных объяснений.

Чёрный «Ягуар» ждал у бордюра. Чилтон открыл заднюю дверь. Я сложил красный зонт, стряхнул капли и забрался в салон. Ордынская следом. Кожаные сиденья, запах дерева и кожи. Тихо, сухо, тепло.

Чилтон сел за руль. Двигатель зашуршал, почти беззвучно, и машина мягко тронулась.

Лондон поплыл за окном.

Номер в «Кларидже» оказался именно таким, каким его описал бы человек, никогда не бывавший в дорогих отелях, но видевший их в кино: слишком красивым, чтобы быть настоящим.

Высокие потолки с лепниной, стены цвета слоновой кости, тяжёлые портьеры на окнах — бордовые, с золотой бахромой, как занавес в театре. Кровать размером с операционный стол, застеленная идеально белым бельём.

Письменный стол у окна, с настольной лампой под зелёным абажуром и стопкой кремовых конвертов с монограммой отеля. Ванная комната с мраморным полом, медными кранами и полотенцами, которые были толще моего зимнего свитера.

На столике у двери стояла ваза с живыми лилиями. В феврале. В Лондоне.

Чилтон довёз нас, помог с чемоданами, оставил на столе пухлую кожаную папку с документами и откланялся с формулировкой, которая звучала как расписание поездов: «Заеду ровно в четырнадцать тридцать. Первый осмотр назначен на пятнадцать ноль-ноль. Опаздывать не рекомендую — доктор Уинтерботтом ценит пунктуальность выше компетентности».

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Три секунды тишины.

Хлопок.

Фырк материализовался посреди ковра — персидского, судя по узору, и достаточно толстого, чтобы поглотить звук бурундучьего приземления. Он стоял на задних лапах, в своих неизменных кедах, и озирался с выражением, которое я видел на лицах пациентов, впервые попавших в частную палату после общей: восторг, недоверие и острое желание всё потрогать.

— Ковёр, — сообщил Фырк, потоптавшись. — Настоящий. Мягкий. Тёплый. Двуногий, у меня лапы утопают. По колено.

Он пробежал по ковру к кровати, запрыгнул на покрывало, подпрыгнул пару раз, оценивая упругость матраса, и скатился обратно на пол.

— Матрас — девять из десяти, — вынес вердикт. — Минус балл за отсутствие орехов на подушке. В приличных отелях кладут шоколадку. Или орех. Или хотя бы мяту. Тут — ничего. Варвары.

Затем он увидел телефон.

Стационарный, на тумбочке у кровати, кремовый, с латунным диском и витым шнуром. Классика, которая в любом другом месте была бы музейным экспонатом, а здесь являлась рабочим инструментом.

Фырк подбежал к тумбочке. Вскарабкался. Обхватил трубку обеими передними лапами, перевернул её с рычага и повернулся ко мне. Трубка была вдвое больше него, и он стоял возле неё так, как дровосек возле только что спиленного бревна — гордо поставив на него свою лапу в кеде.

— Звони, — потребовал он.