Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

— В рум-сервис! Ты обещал кормить! Мне нужен чеддер. Настоящий, английский, выдержанный. Мы в Англии, двуногий! Родина чеддера! Это всё равно что приехать в Бордо и не попробовать вина! Ещё крекеры. И масло. И чай. Нет, чай — потом. Сначала чеддер. С крекерами. И виноград. Если есть.

— Фырк, нам через два часа в клинику.

— Тем более! Голодный лекарь — плохой лекарь. А голодный фамильяр — несчастный фамильяр. И несчастный фамильяр может случайно материализоваться в самый неподходящий момент. Например, посреди консилиума. На столе перед лордами. В кедах. Ты этого хочешь?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Трубка покачивалась в его лапах, как таран перед штурмом.

— Шантаж, — констатировал я.

— Переговоры, — поправил Фырк. — Взаимовыгодное сотрудничество. Я молчу и не отсвечиваю, ты кормишь меня сыром. Справедливая сделка. Все в выигрыше.

Я вздохнул. Взял трубку с тумбочки и набрал номер обслуживания.

— Room service, good afternoon, — ответил приятный женский голос.

— Добрый день. Номер триста двенадцатый. Чеддер, крекеры, виноград, чай. Два чая. И… — я посмотрел на Ордынскую, которая стояла у окна и разглядывала мокрый Лондон за стеклом. — Сэндвичи. Какие есть.

Положив трубку, я сел за письменный стол и открыл папку Чилтона.

История болезни лорда Эдварда Кромвеля, шестого барона Олдершота. Пухлая, как диссертация. Десятки страниц, плотно отпечатанных мелким шрифтом на бумаге с водяными знаками Королевского Госпиталя Святого Варфоломея. Анализы, заключения, протоколы осмотров, результаты обследований. Подписи, печати, грифы конфиденциальности.

Я начал читать.

Глава 9

«Мужчина, шестьдесят два года».

Активный образ жизни, охота, верховая езда, членство в трёх клубах — из тех людей, которые в шестьдесят два выглядят на пятьдесят и не жалуются на здоровье принципиально, считая жалобы признаком слабости.

Первые симптомы начались восемь месяцев назад. Одышка при привычной нагрузке. Списал на возраст. Через месяц пошли отёки лодыжек. Списал на погоду. Через два произошел эпизод аритмии на благотворительном ужине, потеря сознания между главным блюдом и десертом. Скорая, госпиталь, полное обследование.

И тут начиналось интересное.

Почечная недостаточность — креатинин сто восемьдесят, скорость клубочковой фильтрации сорок два. Ощутимо, но не критично. Фиброз лёгких — на КТ мелкие очаги в базальных отделах, как матовое стекло. Аритмия — пароксизмальная фибрилляция предсердий с частотой до ста шестидесяти. Кардиомиопатия — стенки левого желудочка утолщены до четырнадцати миллиметров, фракция выброса пятьдесят один процент.

Всё это было скверно, но по отдельности было управляемо. Проблема заключалась в совокупности. Три системы органов деградировали одновременно, синхронно, с одинаковой скоростью, как будто кто-то запустил обратный отсчёт для всего организма сразу.

И ни один из консультантов (а их было двадцать три, я насчитал подписи) не нашёл причину.

Амилоидоз исключён биопсией. Системный васкулит — отрицательный. Саркоидоза нет. Гемохроматоз — ферритин в норме. Паранеопластический синдром — онкопоиск пуст. Аутоиммунная панель — чисто. Токсикология — чисто. Инфекции — чисто. Генетика — без мутаций в известных локусах.

Двадцать три специалиста. Двадцать три тупика.

Но была ещё одна страница, в самом конце, на которой стоял гриф, отличающийся от остальных. Не медицинский. Другой шрифт, другая бумага, другая печать. Отчёт местного целителя — из тех, что работают при Ордене Святого Георгия.

Я прочитал его дважды.

Искра лорда вела себя аномально. Не угасала, как бывает при тяжёлых заболеваниях, когда организм теряет энергию и резерв падает. Наоборот. Искра лорда горела ярче нормы.

Значительно ярче.

Его энергетический фон превышал возрастной показатель втрое, и динамика была восходящей — с каждым месяцем уровень рос. Целитель описывал это как «аутоиммунный каскад Искры» — термин, который я встречал впервые и который, судя по осторожности формулировок, и сам автор изобрёл на ходу.

Искра, пожирающая собственного носителя. Энергия, которая вместо того чтобы питать тело, сжигала его изнутри. Сосуды, ткани, органы — всё горело в топке неконтролируемого процесса, как дрова в печке, которую забыли закрыть.

Я отложил папку. Потёр переносицу. Закрыл глаза и прогнал через голову всё, что прочитал.

— Можно… — тихий, неуверенный голос за спиной. — Можно я посмотрю?

Ордынская стояла у стола. Руки сцеплены перед собой — знакомый жест, нервный, привычный. Но глаза смотрели не на меня, а на папку. С голодным вниманием. С таким обычно ординаторы смотрят на снимок, когда чувствуют, что вот-вот поймут что-то важное.

— Садись, — сказал я и пододвинул ей стул.

Она села. Аккуратно, на краешек, как будто боялась занять слишком много места в моём рабочем пространстве. Я развернул папку к ней.

— Мужчина, шестьдесят два. Полиорганная недостаточность невыясненной этиологии. Почки, лёгкие, сердце. Всё стандартное исключено. Читай.

Ордынская читала быстро. Страницы переворачивала кончиками пальцев, не загибая углы, не делая пометок — привычка ассистентки, которую научили обращаться с чужими документами. Её лоб нахмурился, между бровями залегла складка.

— Креатинин сто восемьдесят, — пробормотала она. — Но мочевина в норме. Это странно.

— Что именно странно?

— Обычно при почечной недостаточности они растут параллельно. Креатинин и мочевина. Если креатинин повышен, а мочевина нет, значит, проблема не в клубочковой фильтрации как таковой. Значит, канальцы работают. Но что-то повреждает нефроны избирательно.

Я посмотрел на неё. Она не заметила потому что была поглощена цифрами. Но то, что она сказала, было точным. Не блестящим или гениальным, конечно, но точным. Наблюдение второкурсника, которое двадцать три профессора пропустили, потому что смотрели на лес, а не на деревья.

— Дальше, — сказал я.

— Фиброз лёгких, — она перевернула страницу. — Но не диффузный. Очаговый, перибронхиальный. И вот это, — её палец остановился на строчке. — Инфильтрация стенок мелких сосудов. Артериол и капилляров. Во всех трёх системах — почках, лёгких, миокарде.

— Что это тебе напоминает?

Ордынская подняла глаза. Задумалась. Я видел, как работает её мозг — не быстро, не по-зиновьевски, с калейдоскопической скоростью перебора вариантов, а иначе. Медленно, фундаментально, от ткани к ткани, от клетки к клетке. Биокинетик думала руками. Её мышление шло через тактильную память — она вспоминала не учебник, а ощущение ткани под Искрой.

— Васкулит, — сказала она. — Но его исключили. Антитела отрицательны. А если… — она запнулась. Посмотрела на меня. Откинулась на стуле, и я увидел, как она борется с собой: сказать или промолчать. Промолчать безопаснее. Сказать — значит выставить себя дурой, если ошибёшься.

— Говори, Лена.

— Если это не аутоиммунный васкулит в обычном смысле, — произнесла она, медленно, подбирая слова, — а если Искра сама действует как антитело? Она же повышена. Втрое выше нормы. Искра должна питать ткани, но что если на каком-то этапе она… перепутала цели? Начала атаковать эндотелий? Сосудистую выстилку? Как… как аутоиммунная реакция, только не иммунной системой, а энергетической?