Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

Гальваника на сложной фигуре потребовала изрядного терпения. Плоская пластина, на которой я пробовал сам принцип работы не требовал особых умений в сравнении с фигурой. Ток капризничал в углублениях и на острых гранях. Малейший след от пальца или пылинка от пемзы грозили пятнами на серебре. Части, предназначенные для сохранения теплого латунного блеска, я закрывал отдельно. В итоге тело и профиль приобрели холодное сияние, напоминающее утренний свет на свежем снегу. Суровое, правильное лицо «Авроры» окончательно отделилось от золотистых лучей.

Роль черни заключалась в деликатной поддержке света; она скрывалась в узких пазах, подчеркивая глубину рельефа и не давая линиям сливаться. На создание «красного огня» ушло больше усилий, чем потребовала бы вставка любого природного самоцвета. Тончайшее стекло, лишенное мутных жил, легло поверх зеркальной подложки. Свет, проникая в эту оптическую ловушку, возвращался резкой красной искрой. Такая мистификация заставляла зрителя спорить, гадать и смотреть снова.

Параллельно на бумаге рождалась «Аврора Малая». Я занялся стилистическим переводом формы, если можно так выразиться. Латунная пластина с низким рельефом, скрытая литера «А» и эмалевая точка вместо стекла — такой знак можно было выпускать серией.

«Летящая Аврора» в серебре должна остаться единственной, личным символом Екатерины. Остальные вариации, от бюджетной латуни до изысканной черни, пойдут в мир как отголоски её триумфа.

Финальным штрихом стало проектирование крепления. Сажать фигуру на жесткий штырь было бы глупостью, первая же серьезная колдобина превратила бы украшение в опасный снаряд. Я разработал систему с винтовым стержнем, широкой шайбой для распределения нагрузки и кожаной прокладкой, гасящей вибрации. Срезной штифт служил предохранителем, в случае критического удара ломался копеечный металл, сохраняя в целости и машину, и саму «Аврору». В этот момент ювелирное изделие по своей сути выдавало во мне попаданца. Ведь только в моем времени было бы найдено объяснение такому креплению. Здесь — не поймут, но и ладно, пусть подумают, что это прихоть Саламандры.

Ночь накрыла мастерскую. Свеча коптила. Мирон спал, уткнувшись в тулуп прямо среди стружки и осколков стекла. Умаялся, я даже не заметил как он уснул. На столе царил рабочий беспорядок: испорченные пластины и чертежи с масляными пятнами.

А в центре этого хаоса возвышалось серебряное тело, золотистые лучи и строгий профиль, устремленный вперед. Маленький огонь в её основании вспыхивал в свете догорающей свечи, словно настоящая заря.

В этом предмете не было ни одного карата камней, зато он обладал ценностью иного порядка. Камень можно купить, а вот знак — только заслужить. В этом времени еще не знали слова «логотип» или «маскот». Зато я умудрился изваять символ женщины, переставшей прятаться. Пафосно? Но так и есть на самом деле.

Мне не терпелось увидеть, как такая «Аврора» разрежет сумерки в свете первых дорожных фонарей.

Глава 12

Рассвет застал меня за верстаком. Я и не заметил, как провалился в сон — просто на миг закрыл глаза, а очнулся уже так. Тело отозвалось затекшей шеей, на рукаве белели крошки пемзы. Свеча успела превратиться в кривой огарок.

На столе ждала своего часа «Летящая Аврора».

Поднесенная к окну фигурка порадовала. Серебрение легло без мутных пятен или серости в углублениях. Золотистые лучи тоже радовали, полировка оставила латунный блеск, не превратив в дешевую позолоту. Чернь зашла глубоко, прорисовав.

Красная капля у основания смотрелась сдержанно. Я заслонил окно ладонью и чуть довернул фигурку, пытаясь поймать боковой свет от огарка. В глубине стекла вспыхнула короткая искра. Поймал свет — отдал, сдвинулся — погас. То, что нужно.

Развернув «Аврору» к себе, я еще раз проверил крепеж. Винт сидел плотно, кожаная прокладка хоть и примялась, но пружинила. Срезной штифт я вынул, осмотрел и вернул на место.

За окном просыпался двор Якунчикова, хлопали двери, кто-то выводил лошадь, на морозе сочно ругался мужик.

Глядя на «Аврору», я представлял вечерние сумерки и тушу экипажа Екатерины. Вот она выкатывается из сарая, пахнет спиртом и нагретым металлом, а на передке дрожит серебряный профиль. Красный огонек ловит свет фонарей, прорезает мглу и вспыхивает на каждой кочке. Только там, над грязью московских дорог, станет ясно, что это не безделушка — бренд.

Показывать работу Якунчикову или Кулибину я не хотел. Один сразу начнет прикидывать маржу и плодить приказчиков, другой — спорить о сопромате и тряске, предлагая всё переделать ради инженерной чистоты. Хотя Кулибину интересно до жути. Мирон пусть ему рассказывает то, что видел. Нет, первой вещь должна увидеть сама Екатерина. Причем прямо у машины.

Я занялся футляром. Нужно было довести до ума деревянный коробок, обтянуть темной кожей и сделать внутри мягкую выкладку. Уложив фигурку в углубление, я проверил её. Внутри ничего не стучало, лучи не касались стенок, а красное стекло сидело как надо.

Рядом пылилась «Аврора Малая» — плоская пластина, которой была уготована судьба массового товара. Но выпускать её сейчас нельзя, это убьет идею. Дешевые копии и латунные поделки превратят символ в торговую возню. Я завернул наброски в бумагу и убрал под стопку чертежей. Позже. Всему свое время.

Сейчас волей-неволей мысли упрямо возвращались к Ивану. Он был под присмотром, да и Беверлей рядом. Вроде бы этого достаточно для спокойствия, но оно никак не приходило.

Короткий стук прервал мои раздумья, в комнату вошел Фигнер. Выглядел он неважно.

— Тать заговорил наконец-то, — сообщил он с порога.

Я повернулся к нему.

— Про заказчика?

— Не знает или пока успешно делает вид. Зато узнал другое.

Фигнер остановился у стола. Его взгляд просканировал окно, дверь, замер на мгновение на набалдашнике моей трости и только потом вернулся ко мне. Эта манера контролировать всё пространство была его коронной фишкой.

— И что это? — уточнил я.

— Брать вас живым. Если не выйдет — отходить. Охранника убить, если станет помехой.

Некоторое время я молчал. Значит, меня планировали вытащить из Москвы? Зачем?

Иван просто помешал. Он получил пулю потому что встал между мной и чужими аппетитами.

— Он уверен? — спросил я.

— В том, что ему вдолбили — вполне. Он мелкая сошка, лишнего таким не доверяют.

Фигнер рассказал, что Борис в состоянии родового бешенства. Его фамилию, двор и людей использовали как ширму для ловушки — такое не прощают.

Фигнер наконец присел, заняв край стула, будто готовый в любую секунду сорваться обратно в сени. Он положил на стол сложенный лист, исписанный именами, адресами и короткими