Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Но я, не только их в дело пустил. Тут такое дело… По Москве сейчас много бродячих ватаг шляется. Гудошники, скоморохи, медвежатники. Пришли на Собор подкормиться, думали, бояре денег дадут, а бояре нынче жадные.

Елисей довольно хмыкнул.

— Так я, князь, к ним людишек заслал. С серебришком и едой.

Я удивленно вскинул бровь.

— Чужих прикормил?

— А то! — Елисей потер руки. — Мои-то — они известные, могут и догадаться, что от тебя поют. А эти — вольные птицы. Им веры больше. Я им условие поставил: кормим до отвала, поим брагой, но петь они будут только то, что мы скажем. И про то, как ты под Нижним стоял насмерть, и про то, как боярская измена царя сгубила, а ты, Старицкий, единственный заступник остался.

— И что, взялись? — усмехнулся я.

— А то ж! — фыркнул Елисей. — Они теперь по всем площадям, по всем кабакам горланят. Частушки про Нагих да Шуйских такие срамные сочинили — уши вянут, а народ хохочет. А следом — грустную, про «Защитников земли Русской», ту самую, твою…

Елисей посерьезнел.

— Раньше скоморохов гоняли, а теперь их народ сам в круг зовет, за стол сажает.

Я кивнул. Елисей сделал отличный ход, а главное — сам!

— Молодец, — сказал я веско. — Хорошо. Продолжай, Елисей. И приглядывай за ними. Если кто из бояр решит скоморохов обидеть или, не дай Бог, перекупить…

— Не успеют, — хищно улыбнулся Елисей. — У нас везде глаза.

— Иди. Работы много.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. История трещала по швам, меняя русло. Я ломал этот мир через колено, и он, кряхтя, поддавался.

Оставалось только понять — не сломает ли он меня в ответ.

Следующая неделя проползла, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая меня в муку. Времени на отдых почти не оставалось — я спал урывками, по три–четыре часа, проваливаясь в черноту, чтобы с первыми петухами снова впрягаться в этот воз.

Москва менялась. Если раньше она напоминала растревоженный улей, то теперь превращалась в туго сжатую пружину.

Кремль мы вычистили. В прямом смысле. С площадей смыли кровь, убрали следы погромов, починили выбитые ворота. Стрельцы несли караулы образцово. Пьяных и шатающихся без дела я велел пороть нещадно, и это подействовало лучше любых уговоров.

Но главное происходило за стенами.

В город тянулась «земля».

Скрипели телеги, пылили по дорогам возки. Ехали выборные. Они въезжали в Москву, оглядывались с опаской, но видели порядок. А цены на хлеб хоть и кусались, но, благодаря моим угрозам торговцам, перестали скакать как бешеные.

Тетка Мария тоже не сидела сложа руки. Она развернула такую бурную деятельность, что любой современный пиарщик удавился бы от зависти.

Каждое утро ее возок выезжал из Кремля. Она посещала монастыри, стояла службы, демонстративно раздавала милостыню убогим. Играла роль «Матери Отечества» — строгой, набожной хранительницы традиций. И народ к ней тянулся.

— Старицкие-то свои, православные, — шептались бабы на торгах, когда тетка, величаво кивнув, одаривала очередного калеку серебром. — И племянник ее, князь Андрей, вишь, порядок навел.

Я сидел в Разрядном приказе, заваленный списками прибывших, когда дверь распахнулась без стука.

Афанасий, сидевший у порога, возмущенно вскинулся, но тут же прикусил язык.

В палату влетел запыленный по самые брови гонец. Я узнал его сразу — это был Микита.

Сердце пропустило удар. Если он здесь, значит…

Микита сорвал шапку и, тяжело дыша, поклонился в пояс. Лицо его, покрытое коркой дорожной грязи, сияло, как начищенный таз.

— Княже! — выдохнул он хрипло. — Добрались!

Я медленно встал из-за стола, чувствуя, как отпускает тугая струна внутри, которую я и не замечал все эти дни.

— Где они? — тихо спросил я. — Все целы?

— Все, княже! — Микита утер пот рукавом. — И груз цел. Тяжело шли, обоз велик!

Он выпрямился и радостно оскалился:

— Прокоп велел передать: к обедне будут в Москве! Сейчас коней меняют, чтоб в город въехать с честью!

— Добро, — выдохнул я. — Добро, Микита.

Я повернулся к дьяку, который смотрел на нас с непониманием.

— Афанасий Иванович. — Мой голос звенел. — Готовь людей. Встречать будем. Да не просто так, а с почетом. Пусть вся Москва видит. Как только передовые покажутся у стен — вели бить в колокола. Во все. Чтобы звон стоял как на Пасху. Или как при победе над супостатом.

Власьев кивнул.

— И патриарха извести, — добавил я. — Пусть Иов со всем Освященным собором ждет нас на Соборной площади. В полном облачении. С хоругвями.

— Сделаю, княже! — Дьяк поклонился и исчез.

Через час я уже скакал на встречу.

Город гудел. Колокольный звон, начавшийся глухим набатом где-то на окраине, катился к центру, нарастая, как прилив. Люди высыпали из домов, крестились, спрашивали друг друга: «Кого встречаем?».

— Свои! — кричали им мои стременные. — Святыни везут!

Мы встретились за земляным валом.

Дорожная пыль клубилась над трактом, скрывая хвост колонны, но передовых я узнал сразу.

Впереди ехал Прокоп. Он похудел, осунулся в пути, лицо было черным от загара и пыли, но держался он в седле прямо, гордо.

Увидев меня, осадил коня и, не дожидаясь команд, спрыгнул в дорожную пыль.

Я сделал то же самое.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись. Крепко, по-мужски, до хруста костей.

— Быстро ты, — шепнул я ему на ухо.

— Твоими молитвами, княже, — осклабился Прокоп, отстраняясь. Глаза его блестели. — Все привезли. И казну, и то, что ты велел… особо беречь.

Он махнул рукой назад.

За его спиной, охраняемый десятком бойцов, стоял не просто воз. Там на специальном помосте, укрытом парчой, лежали они.

Меч. И Святое Писание — тяжелый фолиант в окладе, тускло мерцающем золотом.

Толпа горожан притихла. Люди снимали шапки. Они видели Святыню. Символ того, что с нами Бог.

Я подошел к своему коню, но не вскочил в седло. Вместо этого бросил поводья дяде и подошел к подводе со святынями.

— Это память предков наших, — громко сказал я, положив руку на борт телеги. — Это кровь и вера, что нас берегут. Негоже перед ними в седле возвышаться.

Взял под уздцы смирную лошадку, запряженную в этот священный воз.

— Я поведу.

Все вокруг кряхтя начали слезать с коней. Никто не посмел остаться в седле.

И мы двинулись.

Это был