Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Дед с кряхтением опустился на лавку у стены. Дядя Олег встал у окна, вглядываясь во двор. Прокоп же остался стоять посреди кабинета, отряхивая пыль с дорожного зипуна.

— Ну, — выдохнул я, прикрыв глаза на пару секунд и возвращаясь в привычный режим. — Казну доставили в сохранности — это главное. Рассказывай. Как там моя вотчина? Не разбежались без присмотра?

Прокоп усмехнулся в бороду, и его пропыленное лицо просветлело.

— Твоими молитвами, княже, стоит крепче прежнего. Аксинья моя ключи от хозяйства мертвой хваткой держит. Там теперь мышь мимо амбара не прошмыгнет, не то что вор какой. Порядок.

— А с землей что?

— С землей работа кипит, — довольно доложил Прокоп. — Братья Степурины вместе с теми пленными казачками, что ты отрядил, времени даром не теряют. Лес под новую пашню валят так, что только щепки во все стороны летят. Мужики работают на совесть, казаки тоже дурить не думают — смекнули, что ты им жизнь сохранил не для того, чтобы они на завалинке сидели. Скоро новые поля будут.

— Добро, — кивнул я. — А со стеклом как?

— Печи не остывают, Андрей Владимирович, — кивнул Прокоп. — Работает Тарай, пополняет запасец, что-то новое делать пытается, но мне не показал. Сказал, что не готово еще. Живем, княже.

Я удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Хоть где-то у меня был надежный, работающий как часы тыл.

Я видел, как Прокоп переминается с ноги на ногу, явно не решаясь перейти к плохим новостям…

— Что там, Прокоп? — Я подобрался, внутренне готовясь к очередному удару. — Говори как есть.

Прокоп тяжело вздохнул, огладив бороду.

— Тут такое дело, княже… С обозом нашим из Старицы один человек пришел. Вернее сказать, приполз давеча. Еле живая душа в теле держится. Я его с собой в Москву и прихватил. Рассудил, что ты сам должен его судить.

Я нахмурился. Судить?

— Зови.

Прокоп приоткрыл тяжелую дубовую дверь и коротко кивнул страже в коридоре. В кабинет ввели человека.

Я впился в него взглядом и не сразу поверил своим глазам. Мой дворецкий из Старицы. Мой лощеный, всезнающий Илья, которого я отправлял с теми, кто не вызывал доверия, в Царев за конями.

Едва дверь закрылась, Илья рухнул на колени. Он не просто упал, а с размаху ударился лбом о дубовые половицы, да так, что гул пошел.

— Прости, князь-батюшка! — Голос его сорвался в хрип, полный животного отчаяния. Он зарыдал, цепляясь пальцами за край ковра.

— Не вели казнить! Не сберег я казну твою! Не удержал людишек! Подвел тебя, Андрей Владимирович! Оплошал!

Дед Прохор у стены крякнул, а дядя Олег нахмурился, пытаясь понять.

Я молча смотрел на раздавленного человека.

— Встань, Илья. — Голос мой прозвучал сухо и хлестко. — Слез не лей. И говори толком. Что случилось?

Он поднялся, цепляясь за край стола, но глаз поднять так и не посмел. Его трясло.

— Как ты велел, княже, пошли мы на юг. Людишки, что ты со мной отправил… из полка-то твоего, поначалу слушались. Добрались мы до Царева. Все исполнил! — В его голосе промелькнула исступленная гордость. — Подворье я там выстроил! Крепкое, как ты наказывал. С амбарами сухими, с тыном высоким, все честь по чести. Для летнего похода подготовил, ни единой копейки зря не перевел!

Он болезненно скривился.

— А как пришло время на торг идти… коней да кобылиц на развод закупать… тут они и…

Илья сглотнул, по его щеке покатилась слеза.

— Ночью связали меня. Били смертным боем, княже… Кости ломали. Смеялись в лицо: зачем нам князю служить, коли новый царь Петр объявился? Он волю дает и золото! Забрали всю казну до последней монеты и ушли к вору. А меня в канаве бросили помирать, да не только меня, но и всех, кто не пошел с ними. А прежде семерых убили, кто против них встал за тебя.

Он снова опустил голову, окончательно поникнув.

— Еле выжили. Христовым именем кормилися, с собаками за корку дрались, покуда до своих не добрались… Виноват я, не углядел. Людей погубил и дело не сладил. Голову руби, князь. Я готов.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Дядя Олег презрительно сплюнул в угол.

А я смотрел на Илью и… не чувствовал злости.

Поднялся из-за стола, приблизился. Тот зажмурился, явно ожидая удара или приказа позвать палача.

Вместо этого я тяжело положил руку на его дрожащее плечо. Илья вздрогнул и уставился на меня.

— Спаси их души, — произнес я и перекрестился, а следом и все остальные. Глядел я при этом прямо в лицо Ильи. — Но, видимо, вся гниль с тобой была.

Он непонимающе захлопал ресницами.

— Я ведь отдал тебе тех, кто доверия не вызывал. Думал, в деле себя покажут, а оно вон как вышло. Гнилая порода наружу полезла. — Я убрал руку с его плеча и усмехнулся. — Серебро — это прах. Малая плата за то, чтобы в нашем полку ни одного предателя не осталось. Считай, мы за это серебро войско свое очистили. Погибших жаль, панихиду по ним справим.

Илья смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. Он ждал смерти, а получил… оправдание?

— А за то, что ты выжил, — веско добавил я, — что клятве не изменил, даже когда смерть в глаза смотрела, и сказкам воров не поверил… что подворье в Цареве выстроить успел — за то хвалю. Не забуду. Тут не плаха нужна, Илья, а награда, как и остальным.

Илья издал странный звук, похожий на всхлип, и ноги его снова подогнулись, но я успел подхватить.

— А как же… тати эти? — робко, с затаенной надеждой прошептал он. — Ушли ведь с серебром… Безнаказанными.

Я усмехнулся, и от этой улыбки, видимо, повеяло таким холодом, что Илья поежился.

— Не ушли. Я с Петрушкой свидался. Не слышал разве? Догнал их мой суд.

Илья шумно выдохнул. В его взгляде вспыхнул такой фанатичный, неистовый огонь преданности, что мне на миг стало не по себе.

— Прокоп. — Я повернулся. — Отведи его в баню. Отмыть, лекаря к нему приставить, одежу справить новую, добротную. Как на ноги встанет — вернется к своим обязанностям. Пока на моем подворье, да и тут пусть глядит, мне верные уши нужны больше, чем мешок серебра.