Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Я подошел. Ждать, пока докурит, нельзя, уйдет на поле. Подходить во время работы тоже нельзя, не станет слушать. Обеденная папироса это окно в пять минут, единственное за день.

— Степан Никифорович, здравствуйте. Можно вопрос?

Он посмотрел. Сверху вниз, он на крыльце, я на земле, но не снисходительно. Оценивающе.

Степаныч всегда смотрел оценивающе, как будто каждый человек перед ним это задача, которую нужно решить, стоит на него тратить время или нет.

Кивнул. Одно движение головой, мол, «говори».

— Мне нужно вступить в коллектив физкультуры колхоза. И получить направление на районные соревнования по многоборью ГТО. Через «Урожай». В сентябре, в Сердобске.

Я сказал это коротко, без предисловий, без объяснений, как он сам говорил, изложил факт, вопрос, потом все точка. Степаныч не любил длинных разговоров. Степаныч любил конкретику.

Он затянулся. Выдохнул. Папироса истлела наполовину.

Посмотрел на меня, не на лицо, а окинул взглядом целиком, с ног до головы, как смотрел на покосе, когда проверял, кто отстает.

Кеды на мне стоптанные. Штаны сатиновые, короткие. Рубашка застиранная.

Руки тонкие, но уже не такие, как недавно, предплечья чуть оформились, мозоли на ладонях от косы, от удочки, от палки загрубели и пожелтели.

— Зачем? — спросил он.

Одно слово. Главное. В деревне все держится на «зачем».

Зачем тебе коллектив физкультуры, мальчик? Зачем тебе соревнования? Зачем тебе многоборье ГТО? Ты колхозный подросток, тебе через год идти ПТУ или в девятый класс, тебе косить, полоть, таскать, помогать матери, расти, не высовываться. Зачем тебе это?

Я ответил так, как ответил бы сам Степаныч, коротко и без красивостей.

— Хочу сдать нормативы ГТО. На соревнованиях, не в школе. Районный уровень. Для этого нужно направление от коллектива физкультуры через общество «Урожай». Коллектив у нас при колхозе. Колхоз значит вы.

Он докурил. Бросил окурок в жестяную банку у ступеней, банка из-под тушенки, полная таких же окурков, аккуратно загашенных.

Не на землю, а в банку. Наверное, это фронтовая аккуратность, на передовой окурок на земле это демаскировка.

Молчал. Долго, минуту, может, больше. Смотрел мимо меня, на дорогу, на поле за огородами, на горизонт. Я ждал.

— Коллектив физкультуры это председатель решает, — сказал он наконец. — Рябов. Печать у него, бланки все тоже у него. Я могу ходатайствовать, написать бумагу, что колхозник такой-то рекомендуется. Но Рябов это не я, у него своя голова.

Он умолк. Я молчал. Он тоже, но по-другому, не как человек, который закончил, а как человек, который думает, говорить ли дальше.

— Мать знает? — наконец спросил он.

— Пока нет.

Он посмотрел на меня. Прямо и пристально.

Его глаза голубые, выцветшие и спокойные. В них не было осуждения, но и не было одобрения. Что-то другое, узнавание, может быть.

Как будто увидел что-то знакомое, из другого времени, из другой жизни. Мальчишка, стоящий перед взрослым мужиком с конкретным планом, цифрами и с конкретной датой.

Не «хочу на Олимпиаду», а «хочу направление на районные по ГТО через „Урожай“, в сентябре, в Сердобске». Это тот язык, который Степаныч понимал.

Не мечта, а конкретная задача. Не фантазия, а бумага с печатью.

— Сначала скажи матери, — сказал он.

Развернулся и ушел. Дверь правления тяжело закрылась за ним, тяжелая, с пружиной. По коридору раздались шаги, затем скрип второй двери, и наконец только тишина.

Я стоял на земле перед крыльцом. Лозунг «Вперед к победе коммунизма» розовел на солнце.

Банка с окурками блестела на ступеньке. Из-за угла правления вышла курица, посмотрела на меня одним глазом, клюнула пыль и ушла обратно.

Это не отказ. Степаныч не сказал «нет». Степаныч сказал как все должно быть по правилам: сначала мать. Только потом он.

Потом Рябов. Каждый шаг надо делать по очереди, каждый на своем месте. Так устроена деревня. Так устроен колхоз.

Так устроен Степаныч. Нарушишь порядок, он откажет. Не из вредности, не из принципа, а потому что человек, нарушающий порядок, ненадежен. А Степаныч работает только с надежными.

Значит тогда надо говорить с матерью. Сегодня же вечером. Надо уговорить ее. Цифры, факты, без эмоций. ГТО, направление, соревнования. Не Олимпиада, а ГТО. Не пятиборье, а просто многоборье. Не мечта, а норматив.

Она — бухгалтер. Она понимает нормативы.

Но поговорить с матерью с глазу на глаз не удалось. Тетя Паша пришла в среду, после обеда.

Как всегда, без стука, без предупреждения, калоши шаркнули по половикам, на плечах цветастый платок, в руке пустая банка из-под варенья, которую обещала вернуть две недели назад.

На самом деле банка просто повод. Цель как всегда другая.

Мать сидела за столом, пила чай, из граненого стакана, без подстаканника, с сахаром вприкуску. Сахар кусковой, колотый, в жестяной коробке из-под леденцов «Монпансье».

Чай грузинский, второй сорт, со слоном на пачке, заваренный крепко, до черноты, в белом фаянсовом чайнике с отбитым носиком. Я сидел в углу, за учебником физкультуры, делал вид, что читаю.

Тетя Паша села без приглашения, тоже как всегда. Мать налила чай, как всегда. Банку тетя Паша поставила на подоконник и забыла о ней, тоже как всегда.

Разговор начался с погоды, про дождь, про сенокос, про виды на второй укос. Перешел к ценам в сельпо, о том, что сахар подорожал на три копейки, муки не завезли вторую неделю, «а к осени, помяни мое слово, и соли не будет». Потом наконец к детям. Плавно, незаметно, как поворот реки.

— Про Кольку Рябова слышала? — Тетя Паша откусила сахар, прихлебнула, положила кусок обратно в блюдце. — В техникум идет. В Пензу. Михал Петрович уже документы повез, на прошлой неделе.

Мать молча пила чай.

— Радиомеханик, говорят. Или электрик, не помню. Общежитие, стипендия, все как положено. — Тетя Паша посмотрела на мать поверх стакана. — Умные люди понимают, что к чему. Пока возраст, пока берут. Потом поздно будет, в армию заберут, а после армии кому ты нужен, без профессии.

Она говорила это не мне, а матери. Я в ее системе координат просто объект, а не собеседник.

Пятнадцатилетние мальчики не имеют голоса в разговоре взрослых женщин за чаем. Пятнадцатилетние мальчики сидят в углу и молчат.

Мать тоже молчала. Снова откусила сахар, прихлебнула. Лицо закрытое, непроницаемое. Бухгалтерское лицо, никаких эмоций, только прием информации.

— А Лешка-то твой как? — Тетя Паша наконец добралась до цели. — Определился? Про ПТУ-то, что решили?

— Думаем, — сказала мать. Коротко, без подробностей.

— Думаете. — Тетя Паша покачала головой с тем особым выражением, которое означало: «думать это хорошо, а вот делать что-то намного лучше». — Ну,