Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Я молчал. Стоял и смотрел. Не на Кольку, мимо, чуть поверх его головы, на афишу клуба: «Суббота, 28 августа. Кинофильм „Офицеры“. Начало в 19:00. Вход 10 коп.» Афиша рукописная, тушью на листе ватмана, буквы ровные, ученические, видимо, завклубом просил написать какую-нибудь школьницу отличницу.

Колька подождал три секунды. Полминуты. Минуту.

Ничего не случилось. Магомаев допел «Синюю вечность», приемник зашипел между станциями.

Генка перестал смеяться, не потому что несмешно, а потому что стало неловко. Петька замолк следом за ним. Покровские переглянулись.

Молчание тоже оружие. Не ответить на провокацию значит сломать ей хребет.

Провокатор работает на энергии ответа, а если ответа нет, он стоит один, с палкой, перед молчаливой публикой, которая через минуту начинает смотреть не на жертву, а на него. И видит не остроумного парня, а человека, безуспешно разговаривающего с тем, кто его не слушает.

Колька почувствовал сдвиг. Не умом, а нутром. Публика начала остывать.

Тогда он добавил провокации. Шагнул к краю ступеньки и наклонился ко мне.

— В Сердобск собрался? На соревнования? — Голос сделался тише и злее. Не для публики, а уже специально для меня. — Тебя там за версту учуют, Громов. Деревню нашу опозоришь. Приедешь и займешь последнее место, и все скажут, вот приперся из Громовки, от Рябова. Папаша мой за колхоз отвечает. А ты его подставишь. Всех нас подставишь

Вот оно. Не насмешка, а уже угроза.

Раз не получилось выставить меня смешным, в ход пошла попытка сделать из меня помеху и позорище. Рябов-старший отвечает за колхоз, за его репутацию, за его показатели.

Мальчик от колхоза на районных соревнованиях это лицо колхоза. Если проиграет, это лицо будет потеряно. Рябов-старший этого не потерпит. Колька транслятор его опасений.

Я посмотрел на него. Пару мгновений. Прямо в глаза, светлые, наглые и самоуверенные.

Лицо крупное, круглое, загорелое, с первым пухом на верхней губе. Шестнадцать лет, сын председателя, под задницей мотоцикл ИЖ-49, в руках приемник «ВЭФ-202». Вершина деревенской иерархии.

Отвернулся и пошел.

Не быстро и не медленно. Обычным шагом, по дороге, мимо правления, к своему дому.

За спиной сначала наступила растерянная тишина. Потом раздался Колькин голос, громкий, для публики: «Вот и весь д'Артаньян!»

В ответ смех, но жидкий, неуверенный. Петька засмеялся один, а вот Генка нет. Приемник нашел волну, зазвучала «Песня о далекой родине» из «Семнадцати мгновений весны», тихо, с помехами.

Витька догнал меня у колодца. Шел рядом, молча, держа руки в карманах.

Не извинялся, не за что. Не объяснял ничего, это не нужно. Просто шел рядом, и это было дороже любых слов.

У калитки мы остановились. Витька посмотрел на меня, как будто снизу вверх, хотя мы одного роста.

— Лех, — сказал он тихо. — Ты чего с ним не подрался?

— Не стоит, — сказал я.

Витька кивнул. Помолчал. Потом сказал совсем тихо:

— А в Сердобск правда едешь?

— Правда.

— Ну… — Он засунул руки глубже в карманы. Покачался с пятки на носок. — Ну, удачи тогда.

Развернулся и пошел к себе, по знакомой тропинке, между лопухами и забором. На полпути обернулся и поднял руку, прощаясь. Просто жест, типа, если что, я здесь, рядом.

Я вошел в дом. Мать уже спала, я слышал ровное дыхание за перегородкой.

Керосиновую лампу зажигать не стал. Сел на кровать в темноте. Сверчок стрекотал за печкой. Вдали послышался треск Колькиного мотоцикла, видимо, поехал кататься, выпустить пар.

Наутро я встал в четыре тридцать. Петух еще не кричал.

На улице серое небо. Я облачился в привычную одежду. Кеды, штаны, рубашка.

Утяжелители привязал к щиколоткам, затянул бечевку в два оборота, завязал узлом.

Пихнул рукомойник снизу вверх, выпил глоток воды, холодной, колодезной. Вышел тихо, придержав калитку, чтобы не скрипнула.

Проселок от Громовки к Хопру, три километра в одну сторону, шесть туда и обратно. Маршрут выученный до каждой кочки и колеи.

Здесь яма, обойти слева, здесь камень, торчащий из глины, не наступать, здесь лужа, оставшаяся от позавчерашнего дождя, обогнуть справа, по обочине.

Первый километр разминочный. Темп шесть минут на километр, медленнее обычного.

Тело тугое после вчерашнего сенокоса, вечерней верховой и утренней рыбалки, мышцы не разогреты, суставы похрустывают. Дыхание три-три, вдох-выдох, носом-ртом.

Стопа на среднюю часть, затем перекат, мягко. Утяжелители шуршат песком, бечевка чуть врезается в кожу над кедами, надо потом подложить тряпку.

Вот на обочине показался километровый колышек, сделанный мой, воткнутый в обочину, с зарубкой ножом.

Второй километр рабочий. Темп пять двадцать, чуть быстрее, тело проснулось, разогрелось, пошел пот, по вискам, по спине, рубашка потемнела между лопатками.

Слева показалось скошенное поле, в валках, я почувствовал запах сена. Поле справа из пшеницы, еще не убранной, колосья тяжелые, золотые, неподвижные в безветрии.

Небо розовеет, солнце еще за горизонтом, но свет уже идет, длинный, косой, каждая травинка на обочине с тенью.

Третий километр к повороту возле реки. Пульс сто сорок, ровный, без перебоев.

Дыхание устойчивое. Ноги работают как надо, утяжелители привычные, тело перестало их замечать на второй неделе, пришлось добавить песка, теперь по пятьсот граммов в каждом, килограмм суммарно. Два с половиной процента от массы тела. Достаточно.

Развернулся. Обратно пошел тем же темпом.

Теперь тоже три километра до финиша, до калитки.

Общее время на глаз, без секундомера должно уйти тридцать две минуты на шесть километров. Раньше мне требовалось сорок четыре минуты.

Прогресс двенадцать минут за пару недель. Двадцать семь процентов. Довольно много.

Это подростковая адаптация, рост ударного объема сердца, капилляризация мышц. Плюс работает техника бега, экономичный шаг и правильная постановка стопы.

И еще ежедневный объем: бег, плавание, сенокос, верховая езда. Тело перестраивается быстро и жадно, как сухая губка, впитывающая воду.

Пятый километр. До Громовки совсем немного. Я уже видел избы, темные силуэты на фоне светлеющего неба, дым из трубы у Федотовых, репродуктор на столбе пока молчит, еще рано.

Сзади, от поворота раздался треск. Характерный, рваный, знакомый каждому в деревне, это работал одноцилиндровый двухтактный двигатель, объем сто двадцать пять кубов.

ИЖ-49, Колькин мотоцикл. Синий, с хромированным баком и треснувшим крылом.

Треск приближался. Быстро, ведь мотоцикл на грунтовке разгоняется до пятидесяти, хоть и трясет, но Кольку тряска не пугает.

Я не обернулся. Держал темп. Стопа — перекат, стопа — перекат, дыхание три-три.

Мотоцикл поравнялся со мной. Колька ехал справа, в полутора метрах, на обочине.

Двигатель тарахтел на низких оборотах, еле тянул на первой передаче, чтобы держать мою