Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Утром проснулся от того, что не мог вдохнуть полной грудью.

Не задохнулся, нет. Воздух шел нормально, легкие наполнялись, но справа, в нижней части грудной клетки, при каждом глубоком вдохе возникала боль. Тупая, тянущая, как будто кто-то прижал к ребрам горячий утюг и держал не отпуская.

На выдохе боль уходила. На вдохе возвращалось.

Я сел на кровати. Панцирная сетка звякнула. Попробовал вдохнуть медленно, через нос, до упора.

На три четверти вдоха боль усилилась, резко, как удар. Я выдохнул. Подождал. Попробовал еще раз. То же самое.

В школу шел четыре километра и дышал поверхностно, мелкими глотками, как собака в жару. Витька шагал рядом, рассказывал что-то про новую учительницу по химии, рыжую, молодую, из Саратова, строгую до невозможного.

Я кивал и считал шаги. На каждый двадцатый пробовал глубоко вдохнуть. Боль не уходила.

На третий день пошел к фельдшеру.

Не к Анне Ивановне в деревенский медпункт, та бы сразу рассказала матери в тот же вечер, а в район, в Сердобск, в поликлинику на улице Кирова. Поехал на попутном молоковозе, как тогда, в июле.

Только теперь дядя Гриша в кабине курил по-настоящему, не жевал мундштук, а затягивался. Дым в кабине стоял сизый, густой, я старался не кашлять.

Поликлиника находилась в одноэтажном здании, побеленном известью, с крыльцом в три ступени и вывеской «Сердобская районная поликлиника». Внутри меня встретил запах карболки, хлорки и чего-то кислого, больничного.

Линолеум на полу стертый, стены покрашены масляной краской, зеленый низ, белый верх, граница по деревянной рейке. Очередь из шести человек, пожилые женщины, мужик в ватнике с перебинтованной кистью, молодая мать с грудным ребенком на руках.

Фельдшер принял через сорок минут. Семен Аркадьевич, худой, лет пятидесяти пяти, в белом халате с пожелтевшими лацканами, очки на кончике носа, за ухом карандаш. Руки сухие, жилистые, с коротко стриженными ногтями.

— Раздевайся. На что жалуешься?

Я снял рубашку. Ребра привычно торчали наружу, но уже не так, как в июле.

Мышцы на животе обозначились, предплечья уплотнились, плечи стали чуть шире. Два месяца тренировок. Тело менялось, медленно, но все-таки менялось.

— Боль при глубоком вдохе, — сказал я. — Справа, в нижней части грудной клетки. Уже три дня.

Семен Аркадьевич надел стетоскоп. Приложил холодную металлическую головку к груди.

Сказал: «Дыши». Я задышал как собака.

Головка стетоскопа перемещалась к ребрам, под лопатку, на спину, снова вперед. Фельдшер слушал молча, с закрытыми глазами, чуть наклонив голову, как радист, ловящий слабый сигнал.

Потом пальпация. Сухие пальцы прошли по ребрам, надавливая точечно, по костям, в межреберье. При нажатии на шестое-седьмое ребро справа я дернулся.

— Тут?

— Да.

Он снял стетоскоп, повесил на шею. Снял очки, протер полой халата и надел обратно.

— Когда началось?

— Три дня назад. После купания.

— В речке?

— В Хопре.

— Ночью, небось?

Я промолчал. Он кивнул, как человек, получивший то что и так ожидал услышать.

— Плеврит, — сказал Семен Аркадьевич. Голос ровный, без драмы, констатирующий, как у Степаныча, когда тот говорил что «скоро дождь будет». — Воспаление плевры, оболочка вокруг легких. Не пневмония, до нее не дошло, но рядом ходишь. Полез в холодную воду, переохладился, организм молодой, но слабый, грудная клетка неразвитая, и вот тебе результат.

Он выписал рецепт на серой бумаге, химическим карандашом, почерк врачебный, неразборчивый.

— Покой. Тепло. Горчичники на ночь. Теплое питье. Аспирин, одна таблетка три раза в день. Никакой нагрузки. Никакого плавания, бега или подъема тяжестей. Две недели минимум.

Он протянул рецепт через стол. Я взял бумагу. Посмотрел на нее.

Две недели. Соревнования пятнадцатого-двадцатого сентября. Сегодня третье.

Две недели покоя это до семнадцатого. Из четырех недель до старта две вычеркнуты начисто.

— На ногах не переноси, — добавил Семен Аркадьевич, уже глядя мимо меня, в окно, где за тополями виднелась крыша райкома. — Если перейдет в пневмонию, то не неделями будешь лежать, а месяцами. Мать предупреди.

Я надел рубашку. Застегнул пуговицы, пальцы слушались, руки не дрожали.

Поблагодарил. Вышел в коридор. Линолеум скрипел под кедами. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой из столовой напротив.

На улице стояло бабье лето. Солнце грело, тополя на Кирова начинали желтеть, золотые, с бурыми краями листья кружились и ложились на асфальт.

Женщина с авоськой шла мимо, в авоське белый батон и бутылка кефира. У магазина «Культтовары» витрина с будильниками, тремя гипсовыми статуэтками и стопкой тетрадей в клетку.

Обратную попутку я ждал на выезде из города сорок минут. Доехал на «ЗИЛе» с мешками комбикорма, сидел в кузове, на мешках, трясся и дышал мелко и часто. Боль в боку возвращалась при каждой кочке.

Домой пришел к пяти. Мать на работе, в конторе. Сел на кровать. Достал тетрадь.

Открыл на странице с графиком. Столбцы цифр за два месяца, аккуратные и ровные. Бег тысяча метров за три минуты пятьдесят две секунды. Подтягивания девять раз.

Плавание четыреста метров свободным, восстановление девятнадцать секунд. Стрельба у Митрича тридцать два из пятидесяти, уже стабильно. Метание гранаты на двадцать девять метров. Вес уже сорок шесть килограммов.

Все шло вверх. Каждая неделя и строчка прибавляли секунды, метры, килограммы. Кривая росла ровно и уверенно, как температурный график на стене в конторе матери.

Теперь кривая пойдет вниз.

Я закрыл тетрадь. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Рецепт от Семена Аркадьевича спрятал в карман, мать увидит, задаст вопросы, потом наложит запрет, а это конец всему, что я планировал.

На следующее утро я вышел на пробежку. Не в полную силу. Трусцой, шаркающим шагом, по обочине проселка, мимо скошенных полей и стогов, уже слежавшихся и потемневших от сентябрьских дождей.

Первый километр прошел нормально. Дыхание неглубокое, короткие вдохи и выдохи. Боль в боку тлела, не вспыхивала.

На втором километре попробовал ускориться, перейти с шести минут на пять. Ребра тут же напомнили о себе, я ощутил острый укол в правом боку, как шилом. Пришлось сбросить темп и дотрусить до поворота.

Три километра вместо шести. Пять минут сорок секунд чтобы пройти километр вместо четырех минут пятидесяти. Минус пятьдесят секунд.

Я стоял у обочины, наклонившись и держа руки на коленях, считал пульс по сонной артерии. Восстановление заняло тридцать четыре секунды. Неделю назад занимало двадцать.

Подтягивания на суку за огородом, смог только семь раз. Минус два от максимума.

На восьмом потянул грудную мышцу справа, боль полоснула от подмышки до пояса. Я спрыгнул на землю и стоял, пережидая пока пройдет.

Вечером я отметил результаты в тетради на столе. Керосиновая лампа, тени по стенам.

Бег только