Громовка - Алим Онербекович Тыналин

— Справку из школы сам возьмешь?

— Сам.

— В Пензу на автобусе?

— На автобусе. Или на попутке.

— Деньги есть?

— Рубль тридцать. Хватит на билет в один конец. Обратно попуткой.

Она посмотрела на рубль тридцать, не весело, а так, как бухгалтер смотрит на статью бюджета. Рубль тридцать это десять литров молока, это две пачки чая, это четыре буханки хлеба. Не мелочь.

Молчала. Долго. За окном уже утро, солнце, петух орал в третий раз, Зорька мычала в хлеву, дожидаясь дойки. Все как всегда

— Ладно, — сказала мать.

Она не сказала «да» или «разрешаю». Не сказала «молодец, какой ты самостоятельный». «Ладно» деревенское, универсальное, означающее, не одобряю, я не понимаю, но я не мешаю. Пока.

Она взяла ведро и вышла доить Зорьку. Дверь хлопнула, шаги послышались на тропинке, затем раздался звон цепи в хлеву.

Я сидел за столом. Рыба в ведерке на крыльце шевелилась, плотва билась хвостом о стенку, подлещик пускал пузыри. Утреннее солнце ползло по клеенке, осветило край стола, кружку с молоком, хлебные крошки.

«Ладно» это еще не «да». Но «ладно» это все же не «нет». А со Степанычем можно говорить завтра.

Я допил молоко, вымыл кружку под рукомойником и вышел. Постоял на крыльце, посмотрел на солнце, вдохнул запах скошенного поля.

Потом пошел к правлению. Степаныч курил обеденную папиросу в полдень, но утром, до поля, он десять минут стоял у ворот зернохранилища, проверяя наряды на день. Десяти минуты достаточно для одной фразы.

Я нашел его у зернохранилища. Фанерный планшет в руке, карандаш за ухом, кепка на лоб. Рядом два тракториста, ждали наряд.

— Степан Никифорович.

Он обернулся. Посмотрел быстро и цепко. Ждал.

— Матери я сказал.

Прошло всего пару мгновений. Он кивнул. Убрал карандаш из-за уха, сделал пометку в планшете.

— После обеда зайди в контору. Бланк заполним.

Повернулся к трактористам, а я ушел.

Глава 12

Провокация

Вечер теплый и долгий, солнце сидело над лесополосой и не торопилось уходить.

Деревня к семи часам вытекала из дворов наружу, старухи садились на лавочки у калиток, мужики шли к правлению, курить и обсуждать уборочную, молодежь направлялась к клубу.

Клуб по вечерам оживал. Не то чтобы там происходило что-то особенное, кино привозили по субботам, танцы устраивали по праздникам, лекции раз в квартал, приезжал агитатор из района.

Но крыльцо клуба, широкое, дощатое, с перилами, служило деревенской площадью, сюда сходились после ужина, сидели на ступеньках, на перилах, на перевернутых ящиках. Курили, лузгали семечки, слушали транзисторный приемник, если кто-нибудь приносил.

Сегодня приемник принес Колька Рябов. Латвийский, прямоугольный «ВЭФ-202», в кожаном чехле, с телескопической антенной и круглой ручкой настройки.

Вещь дорогая, двадцать семь рублей в магазине радиотоваров, если достать. Колька раздобыл с помощью отца, разумеется.

Приемник стоял на перилах крыльца, настроен на «Маяк», пел Муслим Магомаев, песня «Синяя вечность», негромко, с потрескиванием на высоких нотах.

Компания собралась человек восемь. Колька в центре, на верхней ступеньке, ноги расставлены, локти на коленях.

Тельняшка, кирзовые сапоги, кепка задом наперед. Шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, руки большие, красные, рабочие, хотя работал Колька мало. Отец-председатель ставил его на легкие наряды, а летом и вовсе отпускал «помогать матери».

Рядом двое из его компании, Генка Сорокин, пятнадцать лет, длинный, сутулый, с вечно открытым ртом, и Петька Лунев, четырнадцать, маленький, юркий, смеялся любой Колькиной шутке, как по команде. Свита.

Чуть в стороне, на нижних ступеньках, Витька Мосин, сестры Климовы, еще трое-четверо из деревенских и покровских, пришедших пешком из соседнего села. Надька Климова сидела на перилах, болтая ногами, коса через плечо, лицо равнодушное, но глаза внимательные, все фиксирующие.

Я подошел к восьми. Не к клубу, проходил мимо, шел от конюшни, от Егорыча, через правление, по дороге домой.

Но дорога проходила мимо клуба, и обойти подальше значит показать, что ты избегаешь людей. В деревне такие маневры сразу замечают.

Колька увидел меня первым. Или не первым, но среагировал первым, потому что у Кольки словно антенна настроена на таких как я, как у «ВЭФ-202» на радиоволны.

— О! — Голос громкий, на публику. — Мушкетер идет! Портос! Нет, д'Артаньян! Лех, покажи прием!

Генка хохотнул. Петька засмеялся, высоко, визгливо. Кто-то из покровских хмыкнул, не зная контекста, но поддерживая интонацию.

Колька встал. Подобрал с земли палку, обломок ветки, кривой, короткий, и принял позу. Левая рука за спину, правая с палкой вперед, ноги раскорячены, лицо нарочито серьезное, брови нахмурены.

Карикатура. Грубая, несмешная, но публике хватило. Генка согнулся пополам. Петька захлопал. Даже покровские заулыбались.

— Ха! — Колька ткнул палкой в воздух. — Ха! Ха! — Три укола, каждый сопровождался гримасой и выкриком, как в плохом фильме про мушкетеров. — Защищайся, злодей!

Он развернулся, махнул палкой по дереву, акации у клуба, старой, с вырезанными на коре инициалами. Палка стукнула о ствол и сломалась.

Колька посмотрел на обломок, бросил и вытер руки о штаны. Повернулся ко мне.

— Леха, ну серьезно. Расскажи народу. Ты с кем там у амбара сражаешься? С призраком? Или с дедом Кондратом?

Дед Кондрат это местная легенда, якобы привидение, живущее на чердаке заброшенного дома у колодца. Детская страшилка. Смех раздался еще громче, теперь уже смеялись все, включая покровских.

Витька сидел на нижней ступеньке. Смотрел в землю. Ковырял прутиком щель между досками.

Не смеялся, но и не заступался за меня. Витька не трус, просто реалист. Заступиться за меня и выступить против Кольки значит стать следующей мишенью.

А Витьке тоже всего пятнадцать, как и мне, а не тридцать семь, как мне на самом деле. И его отец не председатель колхоза.

Надька Климова перестала болтать ногами. Сидела на перилах, смотрела на Кольку. Потом перевела взгляд на меня. Лицо непроницаемое, тоже не смеялась.

Я стоял на дороге, в пяти метрах от крыльца. Руки держал вдоль тела. Лицо спокойное.

Внутри ничего нет. Пустота. Не злость, не обида и не стыд. Все-таки тридцать семь лет это много.

Это четыре Олимпиады, которые у меня отняли по злой воле судьбы. Это чиновник федерации, сообщивший по телефону, что летит другой вместо меня. Это допинг-офицер, вежливо протягивающий протокол дисквалификации. И еще тренер сборной, не поднимающий глаз: «Алексей, ситуация изменилась».

Так что шестнадцатилетний хулиган с палкой у клуба это мелочь. Пыль на обочине.

Колька ждал реакции. Любой, злости, слез, оправданий, попытки ударить.

Любая реакция значила его победу: злость значит он меня задел, слезы значит я слабый, а драка значит Кольке по статусу