Громовка - Алим Онербекович Тыналин

входа вывеска, белыми буквами по синему полю: «Сердобский районный комитет по физической культуре и спорту при райисполкоме». Буквы масляной краской, подтеки застыли на нижней кромке.

Внутри знакомый казенный запах бумаги, чернил, пыли и масляной краски. Коридор, линолеум, стены в два цвета.

На стене доска объявлений: расписание спартакиад, положение о сдаче норм ГТО, фотография какой-то районной команды по волейболу, грамота за участие в областном первенстве.

Дверь с табличкой «Инспектор». Постучал. Голос изнутри сказал: «Открыто».

Кабинет маленький, два на три метра. Стол, два стула, шкаф с папками, портрет Ленина на стене, календарь за текущий год, окно с решеткой, за ним тополь и забор.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти, крупный, с широким лицом, стриженный ежиком, в белой рубашке с коротким рукавом и галстуке. На столе пишущая машинка, стопка папок, графин с водой и стакан.

Я вошел. Папку держал в руке, серую, с завязками.

Инспектор поднял глаза. Посмотрел на меня.

Кого он видел перед собой? Тощего подростка в школьной форме, в синем костюме, серой рубашке, в стоптанных кедах, нестриженного, с торчащими ушами.

Официальная папка в руке. Несоответствие бросалось в глаза.

— Здравствуйте, — сказал я. — Моя фамилия Громов, колхоз «Заря», Громовка. Направление от коллектива физкультуры на районные соревнования по многоборью ГТО. Бригадир Ковалев привозил документы на прошлой неделе. Там возникла проблема с возрастной группой.

Я говорил коротко, как Степаныч. Без просьб и объяснений, изложил факты и ждал ответа.

Инспектор откинулся на стуле. Деревянный стул скрипнул под его весом.

— А, это ты, — сказал он. Значит, запомнил. Или направление от «Зари» редкость, а может Степаныч произвел впечатление. Может то и другое. — Садись.

Я сел. Папку положил на колени.

— Я тебе все объясню, — начал инспектор. Голос терпеливый, привычный, голос человека, разъясняющего одно и то же по десять раз на день. — Районные соревнования по многоборью ГТО второй ступени проводятся в двух возрастных подгруппах. Пятнадцать-шестнадцать лет и шестнадцать-семнадцать. По справке из школы тебе пятнадцать лет, полных шестнадцати нет. Значит, ты должен быть в младшей подгруппы. Но в положении о соревнованиях районного уровня есть минимальный квалификационный норматив для допуска. По бегу на тысячу метров в младшей подгруппе — четыре минуты десять секунд. У тебя есть протокол сдачи норм?

— Есть. У меня четыре минуты двенадцать секунд. — Я достал из папки тетрадь, открыл на нужной странице. — Замер от двадцать восьмого августа.

Инспектор посмотрел на тетрадь. Потом на меня. Снова на тетрадь.

— Это не протокол, — сказал он. — Это тетрадь. Протокол это официальный документ с подписью судьи и печатью принимающей организации. Тетрадь мне не годится.

— У нас в деревне нет судьи.

— Вот в этом-то и загвоздка. — Инспектор развел руками. Жест аккуратный, отработанный, без злости и без сочувствия. — Нет судьи, значит нет протокола. И соответственно, нет допуска. В старшую подгруппу ты не проходишь по возрасту. В младшую нет подтвержденного норматива. Направление от колхоза в порядке, медсправка тоже, а вот по регламенту неувязка.

Я достал из папки все документы. Направление. Медицинскую справку. Справку из школы. Квитанцию «Урожая». Тетрадь с графиками. Разложил на столе, аккуратно, все одно к одному.

Инспектор посмотрел на эту раскладку. Бумаги заняли половину стола, рядом с пишущей машинкой и графином.

Пять документов. Два месяца работы, если считать с июля. Четыре километра до Покровки и обратно, каждый день. Сорок километров до Сердобска. Молоковоз, скрипучий автобус, вечная пыль и стоптанные кеды.

Он собрал бумаги в стопку. Аккуратно, подравнял края. Положил передо мной.

— Мальчик, — сказал он. — Правила для всех одинаковые. Я не могу их менять. Привези протокол с подписью и печатью, тогда поговорим. Без протокола извини не могу.

Я взял бумаги. Сложил в папку. Завязал тесемки. Встал.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал инспектор. Он уже смотрел в бумаги на столе, занятый другим делом. Для него разговор закончился. Подросток из деревни хочет на соревнования, не прошел по регламенту, обычная история, что тут особенного.

Я вышел в коридор. Линолеум, хлорка, тусклая лампочка под потолком. На доске объявлений положение о районной спартакиаде, напечатанное на машинке через один интервал, с грифом облспорткомитета. Знакомый документ.

Прочитал еще раз, стоя в коридоре, водя пальцем по строчкам. Возрастные группы, нормативы, порядок допуска, состав судейской коллегии.

Все верно. Все справедливо. Правила для всех одинаковые.

На улице золотило бабье лето. Тополя роняли листья на асфальт, листья шуршали под ногами.

У магазина «Продукты» очередь из четырех человек, привезли сахар. Мальчишка лет десяти ехал по тротуару на велосипеде «Школьник», красном, с белыми крыльями, звонил без причины, просто так.

Автобус обратно в три часа. До трех еще пару часов ожидания.

Я сел на скамейку на аллее, под липами. Папку держал на коленях. В боку тянуло при каждом глубоком вдохе. Плеврит напоминал о себе, как второй караульный, на случай если первый заснет.

Сидел на скамейке в центре Сердобска, с папкой бумаг, с плевритом в правом боку, и смотрел, как опадают листья на аллее.

Глава 14

Падение

Осень сразу накрыла холодами. Не зимними, а полегче, но все равно неприятными.

Сырая, проникающая под кожу стужа. Ночью семь градусов, под утро пять.

Роса на траве к рассвету превращалась в иней, тонкий и хрупкий, исчезающий к восьми, как будто его и не было. Изба остывала за ночь, печь не топили с мая, бревенчатые стены держали дневное тепло, но к четырем утра отдавали все. Пол ледяной, босые ноги на досках как на жести.

Я проснулся и лежал, не вставая. Две минуты, хотя это непозволительная роскошь, раньше вскакивал мгновенно, по внутреннему будильнику. Ноги на пол, быстро оделся, накинул кеды и за дверь.

Сегодня лежал. Потолок над головой беленый, с трещиной по диагонали, в предрассветном сумраке серый, плоский.

На груди горчичник. Четвертый за сутки. Желтоватый, бумажный, с острым запахом горчичного порошка и аптеки, камфоры, может быть, или скипидара.

Мать ставила на ночь, мочила в теплой воде, ложила на грудь, сверху тряпку, а еще одеяло, надо терпеть двадцать минут. Я терпел не двадцать, а до утра, потому что заснул и забыл снять.

Сейчас я отлепил горчичник. Бумага присохла к коже, потянул, отошла с легким треском, как пластырь. Кожа под ним теперь красная, воспаленная, сухая, по краям облезает, как после солнечного ожога.

На простыне остались белые чешуйки. Грудь от ключиц до нижних ребер в пятнах, старых, побуревших, от предыдущих горчичников. Теперь прибавилось новое, свежее, размером с ладонь.

Встал. Голова тяжелая, не