Переломный год - Роман Смирнов

остановился у двери, посмотрел на стол. На лице было то выражение, которое Волков видел у него редко: не бесстрастность, а что-то вроде перерасчёта. Молотов переосмыслял.

— Высадились, — сказал он.

— Высадились.

— Я думал, не решатся. — Пауза. — Это меняет положение.

— Для нас или для Черчилля?

— Для всех. — Молотов подошёл к столу, сел, не ожидая приглашения. — Черчилль не сможет держаться долго. Парламент не позволит. Если Бек предложит переговоры публично — а он предложит, он именно это и задумал, я теперь понимаю, — Черчилль должен будет ответить. Отказать нельзя. — Ещё пауза. — Нас не позовут.

— Нас не позовут, — согласился Сталин.

— Мир между Германией и Англией без нашего участия — это плохо.

— Плохо. Но ожидаемо. — Волков посмотрел на Молотова. — Вячеслав Михайлович. Что нам нужно сделать до того как они договорятся?

Молотов думал.

— Финляндия, — сказал он наконец. — Пока Бек занят Черчиллем. Маннергейм торгуется, но без Берлина за спиной — а Берлин сейчас занят — у него позиция слабее. Подтолкнуть.

— Я думал о том же. Что ещё?

— Черчилль захочет торговаться с нами. Не сейчас — после переговоров с Беком, когда поймёт, что остался один. — Молотов помолчал. — Нам нужно решить заранее, что мы готовы дать и что хотим взять. Иначе он придёт со своими условиями, и мы будем отвечать, вместо того чтобы предлагать.

Правильно. Молотов думал на два хода вперёд, как и должен думать нарком иностранных дел. Черчилль после мира с Беком будет искать опору. Опора у него только одна: Советский Союз и Соединённые Штаты. Рузвельт в европейскую войну не войдёт, это Черчилль уже знает. Значит, придёт к Сталину. И нужно знать к тому моменту, что сказать.

— Начните готовить позицию, — сказал Сталин. — К концу января. Что мы предлагаем, что просим, что не обсуждается.

— Хорошо. — Молотов встал. Уже у двери остановился. — Американцы что-нибудь скажут?

— Рузвельт промолчит. Ему не нужна европейская война — у него есть Тихий океан.

— А публично?

— Осудит десант. Выразит обеспокоенность. Предложит посредничество. — Волков подумал. — Черчилль посредничество отклонит. Слишком гордый.

Молотов кивнул и вышел.

Волков встал из-за стола и снова подошёл к карте. Той самой — южное побережье Англии, которая висела здесь с ноября. Он смотрел на неё и думал о том, что через несколько дней, когда подтвердятся все данные и станет ясен масштаб плацдарма, эту карту можно будет убрать. Она сделала своё дело: помогла думать о том, что будет.

Теперь это было.

Дувр. Фолкстон. Двадцать — двадцать пять километров немецкого плацдарма на английской земле. Первый раз с тысяча шестьдесят шестого года.

Глава 11

Завод

ЗИС возвращался от Кропоткинского моста, где Сталин полтора часа смотрел на восстановление пристани, разбитой в октябрьский налёт. Дорога к Кремлю шла через переулки. Власик среагировал мгновенно — уже стоял рядом, уже смотрел по сторонам.

— Я зайду, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин, это не запланировано.

— Вижу.

Ворота были незаперты — просто прикрыты. Он толкнул их и вошёл.

Завод был небольшой — один длинный корпус, приземистый, с узкими окнами под потолком, из которых шёл пар. Двор расчищен наполовину: там, где ездили тележки — чисто, у стен — снег нетронутый, с воробьиными следами. Пахло уксусом и чем-то томатным, кисловатым, не неприятным.

У стены стояли ящики — деревянные, плоские, для банок, — штабелем в два человеческих роста. Рядом с ящиками сидел на перевёрнутом ведре мальчишка лет тринадцати и чинил рукавицу, протаскивая нитку через прохудившееся место. Увидел Сталина и Власика — встал, уронил рукавицу, поднял.

— Директор где? — спросил Власик.

— В цеху, — сказал мальчишка. Голос ещё не ломался, но смотрел серьёзно, по-взрослому. — Я провожу.

— Провожай.

У входа в корпус курила женщина лет сорока — в ватнике, в платке, с красными от холода руками. Увидела Сталина и Власика, не узнала сразу, потом узнала — папироса выпала в снег.

Папироса выпала в снег.

— Не надо, — сказал Сталин. — Курите.

Она не закурила.

Цех был длинный, светлый от ламп — окна давали мало, но лампы горели вдоль всего потолка, и в этом свете стояли у конвейеров женщины: молодые, пожилые, одна совсем старуха, в очках с толстыми стёклами, которая укладывала в банки огурцы с такой скоростью и точностью, что смотреть на это было почти гипнотически. Банки шли по ленте — пустые с одного конца, наполненные и закатанные с другого, и между этим и тем — руки, руки, руки.

Шум стоял ровный, непрерывный: лязг металла о металл, шорох ленты, глухой стук банок на стыках конвейера, и поверх всего — гудение мотора где-то в дальнем конце цеха, низкое, как далёкий поезд. В этом шуме разговаривать можно было только если подойти вплотную.

Волков остановился у входа.

Его заметили не сразу. Потом заметили — и прошло по цеху что-то волновое, как когда бросают камень в воду: сначала ближние, потом дальние. Кто-то остановился, кто-то продолжил работать — потому что конвейер не ждёт, и банки шли, и огурцы шли, и если остановиться, то огурцы уедут дальше без крышки.

Старуха в очках не остановилась вообще.

К Сталину подошла женщина — крупная, в белом халате поверх ватника, с блокнотом в руке. Лицо спокойное, только руки держали блокнот чуть крепче чем нужно.

— Директор завода Горелова Зинаида Павловна, — сказала она. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Не останавливайте работу.

— Слушаюсь.

— Что делаете?

— Сейчас — огурец маринованный. С утра шла килька в томате, вторая смена — горошек. — Она помолчала. — Для фронта, в основном. Юго-западное направление. Часть — в госпитали, часть — на распределение.

— Сколько за смену?

— Около двенадцати тысяч банок. Литровая. В декабре план перевыполнили на семь процентов.

— Брак?

— Три десятых процента. В прошлом месяце было полпроцента, разобрались с укупоркой.

— Что за проблема была с укупоркой?

Горелова чуть удивилась вопросу — быстро, почти незаметно.

— Закаточная машина изношена. Валики гнут крышку неровно, и банка не держит герметик. — Она говорила деловито, как говорят про то, что уже решено. — Выточили новые валики на «Серпе и молоте», поставили в ноябре. Держит.

— На «Серпе и молоте» сделали?

— У них токарный цех. Мы им огурцы, они нам валики. — Она сказала это без улыбки, просто как факт. — Иначе ждать бы с завода пришлось до весны.

Волков пошёл вдоль конвейера. Власик двигался следом — чуть сзади, чуть сбоку, как тень, которая умеет думать. Женщины у ленты смотрели вскользь — кто с любопытством, кто застыв.

Посередине цеха конвейер делал угол. Здесь стояли двое: молодая, почти девчонка, передавала наполненные банки пожилой, та ставила крышки и подавала