Переломный год - Роман Смирнов

— Принять, — сказал Сталин. — Завтра, как просит, в её резиденции. Без записей. Александра Михайловна слушает, не предлагает. Если попросят сформулировать наши условия — отвечать «по поручению Москвы, ответ к концу недели». Тянуть до пятницы.

— Понял.

— И, Вячеслав Михайлович. Если по существу прозвучит что-то про сроки — записать дословно.

— Хорошо.

Положили трубку.

Волков посидел секунду. Маннергейм почувствовал просвет — Бек занят Англией, в Берлине сейчас никто не возьмёт трубку, чтобы давить на Хельсинки за то что финны зашевелились в Стокгольме. Расчёт правильный. Если получится — Финляндия выйдет к февралю, может быть к началу марта. Пятнадцать дивизий пойдут на юг, к Кирпоносу.

Одна строчка из списка сдвинулась.

Поскрёбышев заглянул в дверь — тихо, без стука.

— Товарищ Сталин. Машина у подъезда.

— Иду.

Встал, застегнул китель, взял фуражку. Посмотрел на стол — папки, карандаш, пустая чашка, конверт из Куйбышева, который он не убрал. Подвинул конверт ближе к лампе, чтобы Поскрёбышев утром увидел и понял, что это — пометка, а не забытое.

Глава 13

Виллагатан

Александра Михайловна Коллонтай приняла Карла Юхана Сундстрёма одиннадцатого января, в восемь вечера, в малой гостиной советской резиденции на Виллагатан. Гостиная была выбрана не случайно. В большом приёмном зале, где обычно велись официальные встречи, висел портрет Ленина и стояло знамя — место для протокола, не для разговора. Малая гостиная была без знамён и портретов: камин, два кресла, ковёр, низкий столик с чайником. Здесь говорили о вещах, которые потом не записывали.

В этот вечер записывали.

Коллонтай сидела в кресле у камина. Левая рука лежала на колене, ладонью вверх — так удобнее, когда она не слушается. Правой она держала папку, обыкновенную картонную, без надписей и грифов. В папке было два листа: один — её собственная записка к разговору, второй — инструкция из Москвы, полученная за тридцать восемь часов до этого через прямой шифр.

Дежурный секретарь Лаамо ввёл Сундстрёма ровно в восемь две.

— Господин посланник.

— Александра Михайловна.

Сундстрём говорил по-русски без акцента — выучил в годы службы при русском штабе в Гельсингфорсе в семнадцатом, потом в Финляндии в двадцатых. Сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Лаамо вышел, прикрыв двери.

— Чаю?

— Спасибо.

Коллонтай налила сама — правой рукой, медленно. Сундстрём смотрел на её левую руку. Принимал чашку, не комментируя.

— Маршал, — сказал Сундстрём, ставя чашку на столик. — Просил передать своё уважение.

— Передайте моё.

— Я уполномочен говорить о всех аспектах. Без оговорок.

Это была фраза, которой ждали четвёртый месяц. Сундстрём произнёс её ровно, без особой интонации, как читают акт. Коллонтай кивнула.

— Слушаю.

— Финская сторона готова заключить соглашение о прекращении военных действий на основе следующих принципов. Первое: границы тысяча девятьсот сорокового года, подтверждённые без оговорок. Второе: выход Финляндии из Тройственного пакта. Третье: статус нейтралитета, закреплённый договором с гарантией обеих сторон. Четвёртое: восстановление полных дипломатических отношений. Пятое: гуманитарный обмен — пленные, гражданские, эвакуированные карелы — через Международный Красный Крест.

Он говорил медленно, по-канцелярски, чтобы Коллонтай успела записать. Она не записывала. Она слушала.

— Маршал просил подчеркнуть, — продолжил Сундстрём, — что эти пять принципов суть наше последнее слово. Дальше отступать некуда. Граница тридцать девятого года невосстановима — это понимают все, кто помнит август. Иные требования финский народ не вынесет.

— Понимаю.

— И ещё одно. Маршал просил передать, что он торгуется не как командующий, а как Маршал Финляндии. Командующий говорил бы иначе.

Тут было нужно ответить — обозначить, что Москва услышала жест. Коллонтай ответила:

— Передайте маршалу, что в Москве это тоже понимают.

Сундстрём кивнул. Допил чай. Поставил чашку на столик так, как ставят люди, закончившие первую часть дела.

Коллонтай открыла папку.

— По поручению Москвы я уполномочена дать ответ. — Она достала второй лист — машинопись на гербовой бумаге, шесть пунктов, столбиком. — Пять ваших принципов приняты в основе. К ним прибавляются три дополнительных условия. Прочтите.

Она положила лист на стол перед Сундстрёмом. Не подала в руку — положила.

Сундстрём наклонился, прочёл первый пункт. Поднял брови — едва заметно, на полтора миллиметра. Прочёл второй. Лицо сделалось ровным, без выражения. Прочёл третий.

Долго смотрел на третий.

— Александра Михайловна.

— Слушаю.

— Это серьёзно?

— Это окончательная позиция Москвы.

Сундстрём перечитал. Потом достал из внутреннего кармана собственный карандаш — тонкий, заточенный иначе, чем русские: подлиннее остриё, — и пометил три точки на полях против трёх пунктов. Записывать дословно не стал — попросил разрешения взять копию.

— Возьмите, — сказала Коллонтай. — Это и предназначено для передачи.

— Дайте мне немного времени, — попросил Сундстрём. — Прочитать вслух. Иногда полезно услышать, как звучит.

— Прочтите.

Сундстрём читал вслух. Голос ровный, без эмоций, как читают акт:

— «Дополнительные условия, без которых перемирие не подписывается. Первое. Сухопутные вооружённые силы Финляндской Республики не должны превышать тридцати тысяч человек постоянного состава. Запрещается иметь тяжёлую артиллерию калибра свыше ста двадцати двух миллиметров. Запрещается иметь танки и иные бронированные машины военного назначения. Запрещается формировать организованный резерв сверх установленной численности».

Пауза. Сундстрём не поднимал глаз.

— «Второе. Военно-морские силы Финляндской Республики ограничиваются береговой охраной. Совокупное водоизмещение всех судов ВМС не должно превышать десяти тысяч тонн. Водоизмещение отдельных судов — не свыше восьмисот тонн. Запрещаются подводные лодки, эсминцы, торпедные катера водоизмещением свыше двухсот тонн. Запрещается строительство и приобретение военных кораблей сверх указанных норм».

Пауза.

— «Третье. Военно-воздушные силы Финляндской Республики упраздняются полностью. Сохраняется только гражданская авиация — пассажирская и почтовая, на самолётах не военного типа. Все существующие военные летательные аппараты — истребители, бомбардировщики, разведчики, учебно-боевые — передаются Союзу ССР в течение трёх месяцев со дня подписания, в исправном состоянии, с экипировкой и боезапасом. Запрещается обучение военных лётчиков и иметь военные аэродромы. Гражданские аэродромы могут использоваться только под контролем смешанной комиссии».

Сундстрём положил лист на столик. Поднял глаза.

— Маршал — солдат, — сказал он. — Это для него самое тяжёлое.

— Знаю, — сказала Коллонтай. — Это и есть смысл.

Молчание. Камин потрескивал. Сундстрёму было пятьдесят два, он принимал ноты от англичан и от немцев, и умел выдерживать любое выражение лица в любой ноте, но сейчас он сидел и думал, и Коллонтай дала ему думать.

— Тридцать тысяч, — сказал он наконец. — Это мало.

— Это лимит.

— У нас государственная граница протяжённостью две тысячи километров. Только пограничная служба — это десять тысяч штатно. Таможня, гарнизоны на островах, охрана объектов — ещё пять. Остаётся пятнадцать на собственно армию. Это даже не дивизия по штатам тридцать девятого года.