Переломный год - Роман Смирнов

бралась лопатой, и с тех пор обживали. Накат — три ряда брёвен, перекрытых лапником и засыпанных снегом. Печка — буржуйка из бочки от мазута, выгнутой ломом. Труба — самоварная, выведенная сквозь накат и обмотанная сверху тряпкой против искр. По уставу землянка должна была быть на восемь человек, держала десять; нары двухъярусные, лапник свежий, его меняли раз в неделю.

Сёмин проснулся первым. Не по будильнику — будильника не было, — а потому, что Лопатин уходил на смену в шесть, и Сёмин всегда просыпался от того, как Лопатин начинает шевелиться на верхних нарах. Лопатин шевелился медленно: рука после ранения сжималась плохо, и каждое утро он минут пять сидел на краю нар, разгибая и сгибая пальцы — раз, два, три, до десяти, потом обратно. Молча.

Сёмин лежал и слушал. Печка ещё держала тепло с ночи — Тимохин, ночной дневальный, подкинул дров часа полтора назад. Пахло горелым лапником и портянками. На стене у входа, на гвозде, висела шинель Лопатина и шинель Сёмина — обе тёмные от носки, обе с подпалинами на правом боку, обе пахли одинаково: землёй и махоркой.

Шинель Сёмина была не его. Она была Гриши Носова, дворника, которого Сёмин не знал. Гришу Носова Сёмин получил в Вологде, в феврале сорок второго, когда после фильтрации выдавали обмундирование: интендант сказал — «бери эту, такая по росту», — и Сёмин взял. На подкладке внутренним швом было выведено химическим карандашом: «Г. Носов, Москва». Сёмин этой надписи никогда никому не показывал. Не стирал — стереть было нельзя, надпись прошла насквозь, — но и не показывал. Шинель грела хорошо. Гриша Носов, видимо, был чуть пошире Сёмина в плечах.

Лопатин закончил сгибать пальцы. Слез с нар. Подошёл к печке, открыл дверцу, заглянул внутрь.

— Углей нет, — сказал он Тимохину.

— Сейчас.

Тимохин — рядовой, двадцать четыре года, Калуга, — сидел в углу за столом и писал письмо. Карандашом, мелко, на тетрадном листе. Писал он медленно, потому что слов знал не очень много, а нужно было сказать многое. Письма Тимохин писал жене и матери поочерёдно, через раз. На этой неделе — матери.

Он отложил карандаш, встал, вышел из землянки. Снаружи был слышен скрип снега — Тимохин пошёл за дровами, к штабелю под прикрытием скалы. Через несколько минут вернулся с охапкой, аккуратно сложил у печки, подложил пять полешков, прикрыл дверцу.

— Двадцать четыре, — сказал он, садясь обратно за стол. — Снаружи.

— Тёплый день, — сказал Лопатин.

— Тёплый.

Сёмин сел на нарах. Спустил ноги. Сапоги стояли у нар — оба свои, обмётанные снегом, который успел подтаять в землянке и теперь капал на пол. Сёмин надел их, зашнуровал. У Лопатина левый сапог был немецкий — он подобрал его в августе, когда нашли в овраге труп немецкого ефрейтора, у которого правый был сожжён, а левый цел. Лопатин снял, померил — подошёл по ноге. С тех пор так и ходил: правый русский, левый немецкий. По швам было видно, но в роте все привыкли.

— Касатонов где? — спросил Сёмин.

— На охранении со второго взвода. До восьми.

— Стрелял ночью?

— Один раз. Сказал — попал.

Сёмин кивнул. Касатонов всегда говорил «попал», когда стрелял ночью — но утром, если светало, было видно: попал. На счету у него за зиму было что-то под двадцать четыре, точнее никто не считал, и сам Касатонов не считал. Считал только убитых наверняка — то есть тех, чьи тела видел через прицел утром. Раненых не считал. Подранков, говорил, считают пьяницы.

В печке щёлкнуло. Тимохин подкинул ещё одно полено.

Краснова в роте не было с пятого января. Простуда взяла его перед самым Новым годом — командир упрямо считал, что у него и сорока нет, и до тридцать первого ещё ходил по позициям, — но в первых числах его свалило, и фельдшер Тоня Гордеева, осмотрев, сказала: «Воспаление лёгких. Не шутите, товарищ старший лейтенант.» Краснова отправили в санбат в Балашиху, потом в эвакогоспиталь в Смоленск. Из Смоленска уже две недели не было от него вестей.

Кто будет ротным — никто не знал до тринадцатого января. Тринадцатого, после обеда, в землянку пришёл лейтенант, незнакомый.

Лет двадцать. Очки в железной оправе, одна дужка примотана белой ниткой. Шинель чистая — видно, только со склада. Сапоги хромовые, не валенки. Голос ещё ломался иногда — не во всю силу, как у подростков, а в полтона, на отдельных словах.

— Лейтенант Ширяев, — сказал он, входя. — Назначен командиром первой роты с одиннадцатого января.

Лопатин встал. Сёмин встал. Тимохин встал, отложив карандаш.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант, — сказал Лопатин. — Сержант Лопатин, командир второго отделения.

— Лопатин, — записал Ширяев в блокнот. — Так. Сколько человек во взводе?

— Двадцать три по списку. Восемнадцать в строю. Пятеро в санчасти — простуда, обморожения, один с ранением.

— Кто старший по званию во взводе сейчас?

— Я.

Ширяев кивнул. Открыл блокнот на чистой странице, записал что-то аккуратно. Сёмин видел сверху: «23/18. Лопатин Виктор Сергеевич, сержант, 2-е отд.» Почерк ученический, с нажимом.

— Где взводный?

— В санчасти. Воспаление, тоже.

— Кто заменяет?

— Я заменяю.

— Понял. — Ширяев убрал блокнот. — Хочу обойти позиции до темноты. Кто пойдёт со мной?

— Я пойду, — сказал Лопатин.

Ширяев посмотрел на его шинель — Лопатин ещё не успел надеть, — на левый немецкий сапог. На лицо. Не сказал ничего.

— Идёмте, — сказал он.

Они вышли. Лопатин на ходу застёгивал шинель, поправлял ремень. Дверь землянки закрылась — глухо, без хлопка.

Сёмин сел обратно на нары. Подумал: ему двадцать лет, может двадцать один. Тимохин ему ровесник примерно, но Тимохин в строю с июня сорок первого, и у Тимохина четыре месяца под Смоленском и год на Западном, и Тимохин не задаёт вопрос «кто старший по званию» — он смотрит, кто отвечает.

Ширяев ещё не научился смотреть. Ширяев пока что слушает.

— Молодой, — сказал Тимохин, не поднимая головы от письма.

— Молодой.

— Краснов был такой?

— Не помню. Думаю — нет. Краснов через всё прошёл.

— А этот через что прошёл?

— Через училище.

Тимохин кивнул. Записал в письмо ещё одну строчку. Сёмин думал: Ширяева жалеть пока не надо. Сначала пусть пройдёт неделю — какой выйдет из недели, такой и будет.

Посылка из Тамбова пришла четырнадцатого, к обеду. Небольшая, фанерный ящик, перевязанный шпагатом, с надписью карандашом: «Семину А. Н., полевая почта 24837». Шпагат Сёмин развязал, фанеру отделил.

В ящике лежали сухари — целая полудюжина, аккуратных, ровно нарезанных. Две пары шерстяных носков, серые, с белой каймой по щиколотке — мать вязала такие с детства, узор был тот же, что в тридцать