Переломный год - Роман Смирнов

Глава 16

Подпись

Коллонтай была в малой гостиной с семи утра. Двадцать первого января, четверг.

Лаамо принёс чай в четверть восьмого, чёрный, без сахара, в белой чашке с трещиной по ободку. Чашку эту Коллонтай пила четвёртый год, с тех пор как приехала в Стокгольм, и трещина с тех пор не выросла. Она отпила, поставила на блюдце и прошлась по гостиной медленно, придерживаясь левой рукой за спинки стульев. Левая рука после октябрьского приступа слушалась хуже, чем правая: пальцы сжимались, но не до конца, и по утрам, когда комната ещё не нагрелась, руку тянуло от кисти к локтю, не больно, но настойчиво, и спорить с этим было бесполезно. Коллонтай шёл семьдесят первый год. Врач из посольства, Карасёв, сказал в ноябре: «Александра Михайловна, второго такого приступа быть не должно, но может.» Она ответила: «Я знаю, Карасёв. Мне нужно до февраля.» До февраля оставалось десять дней.

Стол подвинули. Обычный низкий столик с чайником убрали в угол, поставили вместо него письменный, который принесли из соседней комнаты. Коллонтай сама проверила ножки: левая задняя чуть качалась, и она подложила под неё сложенный вчетверо лист бумаги. На столе — три папки. В каждой по четыре экземпляра соглашения: два на русском, два на шведском. Печати готовы, штемпельная подушка под рукой Лаамо. Карандаши — обычные графитовые и красные для пометок.

Она села за стол и раскрыла первую папку. Перечитала последнюю страницу первого экземпляра, ту, на которой через два часа будут стоять подписи. Текст она знала наизусть: правила его сама, с Молотовым по телеграфу, и каждая запятая в шестом разделе — её. Но она всё равно перечитала: привычка, оставшаяся с двадцатых годов, когда ещё в Осло, на первом посольском посту, она подписала торговое соглашение с норвежцами и обнаружила опечатку в слове «тонна» уже после того, как конверт ушёл в Москву. Опечатка была невинной — «тоона», — но Чичерин позвонил, и голос у него был такой, что Коллонтай с тех пор перечитывала подписные экземпляры минимум дважды.

В восемь тридцать она закрыла папку и отпила чай. Он остыл. Лаамо предложил заменить. Она отказалась.

За окном было темно. Стокгольм в январе светал поздно, около девяти, и сейчас за стеклом стояла предрассветная синева, в которой городские огни выглядели не ярче свечей. Снег прошёл ночью: крыши домов на той стороне улицы были белые, а мостовая — серо-жёлтая, уже расчищенная.

Коллонтай смотрела на снег и думала о том, что в последний раз видела Маннергейма в девятьсот пятом, в Гельсингфорсе, и не видела — видела мундир. Он был тогда подполковником лейб-гвардии, она — тридцатитрёхлетней женщиной, которая уже бросила мужа, бросила салоны и ходила на рабочие собрания в Сёрнес. Мундир стоял на другой стороне площади, когда толпа шла к Сенатской, и мундир не стрелял — Маннергейм в ту ночь приказа не получил и не выполнил. Коллонтай запомнила не лицо — расстояние: тридцать метров через площадь, между листовками и мундиром. Сорок лет. Тридцать метров стали тысячью шестьюстами километрами, потом войной, потом шифровками, потом этим столом, на котором через час будут лежать четыре экземпляра и печать.

В девять ноль пять Лаамо доложил: шведский представитель прибыл и ожидает в приёмной, посредник Ундéн, представитель министерства иностранных дел, которого Гюнтер прислал наблюдателем. Коллонтай кивнула: пусть подождёт.

В девять сорок Лаамо доложил: финская машина у ворот.

В девять сорок две Сундстрём и Хейнрихс вошли в гостиную. Сундстрём в той же шинели, что и одиннадцатого; Хейнрихс — в полевом мундире финской армии без знаков различия. Высокий, седой, на правой руке кольцо. Лицо у него было из тех, что не выдают ни усталости, ни тревоги, но выдают возраст: глубокие складки от носа к подбородку, кожа на висках тонкая, и когда он повернул голову к окну, стало видно, что шея худая, жилистая, шея человека, который спит мало и ест без аппетита.

— Александра Михайловна.

— Господин посланник. Господин генерал.

— Это генерал Эрик Хейнрихс, начальник штаба Маршала Финляндии.

— Знакома по докладам, не лично. Прошу садиться.

Сели за стол. Сундстрём напротив Коллонтай, Хейнрихс справа от Сундстрёма. Лаамо встал у стены с пятой папкой, черновой копией с пометами, на случай, если возникнет необходимость уточнить формулировку. Ундéн сел в углу, за отдельным столиком, положив перед собой блокнот. Он не имел права голоса — только присутствия.

Коллонтай положила правую руку на первую папку.

— Перед подписанием — последняя сверка. Я зачитаю заголовки разделов. Если кто-либо желает уточнить — сейчас.

Прочла. Шесть разделов: политический, военный сухопутный, военный морской, военный воздушный, гуманитарный, контрольный. Сундстрём и Хейнрихс слушали молча. На пятом разделе Хейнрихс едва качнул головой — Коллонтай заметила и выждала секунду, давая возможность, — но он не заговорил. На шестом — поднял глаза, посмотрел на Коллонтай.

— Контрольная комиссия в Хельсинки, — сказал Хейнрихс. — Состав смешанный. Что значит «смешанный»?

— Три члена советских, два финских, один шведский нейтральный. Председательствует советский. Срок — двенадцать месяцев со дня подписания.

— Шведский нейтральный — это требование добавлено вчера. Согласовано в Хельсинки.

— Согласовано.

— Хорошо.

Хейнрихс кивнул. Сундстрём смотрел на свою папку. Пальцы его лежали на обложке спокойно, ровно, но Коллонтай заметила, что ногти коротко обрезаны, до белого, и подумала: он готовился к сегодняшнему дню так, как готовятся к похоронам. Привёл себя в порядок.

— Других вопросов нет, — сказал Сундстрём.

— Подписываем.

Коллонтай взяла первый русский экземпляр, открыла на последней странице, проставила свою подпись справа: А. Коллонтай. Перо было казённое, стальное, чернила чёрные: она проверила утром, что не фиолетовые. Фиолетовые на белой бумаге выглядят несерьёзно, а этот документ должен был выглядеть так, как выглядит. Подвинула Сундстрёму. Сундстрём подписал слева под политическим разделом, подвинул Хейнрихсу. Хейнрихс — под военным. Подпись у Хейнрихса была мелкая, с длинным хвостом на последней букве, и когда он ставил её, рука не дрожала, но двигалась медленнее, чем нужно. Так прошли по всем четырём экземплярам. Заняло двенадцать минут.

Лаамо собрал, сложил в две папки: финскую и советскую. Поставил печати. Оттиск чёткий, фиолетовый. Ундéн в углу записал время.

Сундстрём встал.

— Александра Михайловна.

— Господин посланник.

— Маршал просил передать. Его слова, не мои. «Передайте Александре Михайловне, что Финляндия не забудет ни той ночи в Гельсингфорсе в пятом году, ни этого утра в Стокгольме».

— Я помню оба. — Коллонтай помолчала. —