Переломный год - Роман Смирнов

дальше — к закаточной машине. Работали слаженно, без слов, с той точностью совместного движения, которая нарабатывается месяцами. Девчонка покосилась на Сталина — один раз, коротко, — и снова на банки.

У закаточной машины стоял мужчина — единственный в цеху, немолодой, с тёмными руками механика. Машина гудела, он следил за ней без отрыва, изредка трогая что-то на корпусе — так проверяют температуру, привычным касанием. Сталина не заметил или сделал вид.

— Механик? — спросил Волков у Гореловой.

— Фёдор Иванович. С тридцать пятого года. Единственный мужчина на производстве — двое других ушли на фронт в сорок первом.

— Справляется один?

— Справляется. Девочек учит. — Горелова смотрела на механика без сентиментальности. — Говорит: если с ним что случится, чтоб не встали.

Старуха в очках по-прежнему не смотрела. Огурцы шли в банки — один, один, один, поворот, следующая банка.

Волков остановился напротив неё.

— Давно работаете?

Старуха подняла глаза — не сразу, закончила банку сначала.

— С двадцать восьмого года, — сказала она. — Пятнадцать лет.

— На этом заводе?

— На этом. Сначала на мойке стояла, потом сюда перевели. — Она взяла следующую банку. — Руки помнят уже, без головы делается.

— Как платят?

— Четыреста рублей выходит с нормой. — Пауза, банка, ещё банка. — Дочка под Старой Руссой, связисткой. Сын — где-то у Воронежа, артиллерист. По письмам — не воюет пока.

Волков не нашёл что ответить. Смотрел на её руки — быстрые, уверенные, с синими венами под тонкой кожей.

— Спасибо, — сказал он.

Старуха кивнула — не ему, банке. Огурцы шли дальше.

Горелова стояла рядом, молчала. Волков повернулся и пошёл к выходу. Она двинулась следом.

В конце цеха, у самой двери, на деревянной полке стоял ряд банок — не запаянных, открытых, накрытых чистой тряпкой. Под тряпкой — огурцы, помидоры, что-то ещё в рассоле.

— Пробные партии, — сказала Горелова. — Каждую смену проверяем вкус. Если рассол ушёл в горечь — ищем где соль пересолили или огурец переспел на складе.

— И что — часто уходит?

— Зимой реже. Летом следили строже.

— Попробуйте, — сказала Горелова, и в голосе не было ни заискивания, ни торжественности — просто предложение.

Волков взял огурец. Небольшой, плотный, с пупырышками. Откусил.

Огурец был хороший. Резкий, с укропом, с хрустом — тот вкус, который не меняется ни от какой войны, потому что рецепт простой и ингредиенты простые и делают это люди, которые умеют.

— Хороший, — сказал он.

Горелова кивнула.

Директор проводила его до ворот. У ворот остановилась.

— Если есть замечания — скажите. Исправим.

— Замечаний нет.

Она чуть удивилась — едва заметно.

— Хорошо работаете, — сказал Сталин.

— Стараемся.

Волков вышел за ворота. ЗИС стоял на месте, водитель курил у капота и, увидев Сталина, торопливо затушил папиросу о подошву. Власик открыл дверцу.

— Дорога свободна? — спросил Сталин.

— Так точно, расчистили.

Волков сел. Машина тронулась.

Переулок был узкий, обледенелый, с сугробами у стен. На проводе сидели воробьи — трое, плотно, нахохлившись. Мальчишка с рукавицей стоял у ворот и смотрел вслед машине. Потом ворота закрылись.

До совещания у Молотова оставалось восемнадцать минут. Волков открыл папку, посмотрел на первую страницу — Финляндия, сводка по позициям Маннергейма — и закрыл обратно. Сейчас не читалось. Сейчас в голове была старуха с банками и сын её под Воронежем, и думать про Маннергейма поверх этого было нельзя.

Глава 12

В десять вечера седьмого января кабинет опустел.

Последним ушёл Берия — поднялся, собрал бумаги, сказал «спокойной ночи» тем своим голосом, в котором «спокойной ночи» звучало скорее как наблюдение, чем как пожелание, и вышел. До него ушли Молотов и Василевский, до них — генерал из оперативного отдела с картами, до него — Поскрёбышев с чашкой, которую Сталин так и не допил.

Теперь в кабинете был только Волков.

Он сидел за столом и не делал ничего. Папки лежали стопкой слева — восемь штук, все прочитаны, по всем решения приняты или отложены. Карандаш лежал поперёк чистого листа. Лампа горела. За окном была Москва — тёмная, зимняя, с редкими огнями сквозь светомаскировку.

Волков смотрел на карандаш.

Семь лет назад, он пришёл в себя в этом теле в больничной палате в Тбилиси — с трубкой в руке, с чужими руками, с чужим лицом в тусклом стекле над умывальником. Первые недели он боялся одного: что кто-то заметит. Что скажет что-то не то, не так посмотрит, не так встанет — и всё рассыплется. Потом перестал бояться, потому что некогда было, потому что дел было столько, что на страх не оставалось места.

Потом началась война.

Война была в каком-то смысле проще — не потому что легче, а потому что понятнее. Враг, фронт, задачи. Он знал, что будет: где ударят, где прорвутся, где можно держать. Не всегда точно — история менялась под руками, как меняется форма глины, если её мять, — но достаточно. Достаточно чтобы не делать тех ошибок, которые в той войне стоили миллионов.

Пятого января сорок третьего Штудент взял аэродром Лимпн и баржи вошли в Фолкстон. Этого не было ни в одной книге, ни в одном документальном фильме, который Волков смотрел в своей прежней жизни. Немецкий десант в Англии — жанр, который читают чтобы отвлечься, а не чтобы знать что делать. И вот он стоял у карты с красным овалом над Дувром.

Он встал и подошёл к карте.

Карта была та же — южное побережье Англии, которая висела здесь с ноября. Теперь на ней были карандашные пометки: красный овал над Дувром и Фолкстоном — плацдарм, по данным на сегодняшнее утро, двадцать восемь километров по фронту, семь в глубину. Стрелки — куда может пойти расширение. Значки — где британские резервы.

Не его карандаш. Василевский чертил, пока докладывал.

Волков смотрел на красный овал. Двадцать восемь километров английской земли, которую держат немцы. Бек не ошибся в расчёте: Home Fleet вернулся в Скапа-Флоу вчера ночью, но Портсмут без топлива, Портленд без дока, и флоту некуда встать на южном побережье. Дуврский замок держится — гарнизон там упрямый, Берия докладывал отдельно, — но это не меняет картину. Картина такая: немцы на берегу, и они там останутся.

Черчилль молчал третьи сутки.

Не публично — публично говорили министры, говорило радио, говорили газеты, которые Молотов читал и пересказывал. Но лично от Черчилля — ни ноты, ни сигнала, ни через нейтралов. Молотов думал, что это признак растерянности. Волков думал, что это признак того, что Черчилль считает. Черчилль был не тот человек, который молчит от растерянности — он молчал когда