Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Хотите знать, где мы гуляли?

В идзакая — распивочной при лавке, где торгуют саке. Таких распивочных в Акаяме ещё с зимы открылось великое множество. Всё, что входит в моду, говаривал мой многоопытный отец, растёт как грибы после дождя. Хо-хо, отец знает, что говорит! Вообще-то я звал приятелей в хорошо знакомую нам лапшичную, где всё проверено, — и еда, и выпивка, и обслуживание! — но Таро заявил, что лапша ему надоела, пусть её бесы в пекле на уши наматывают, а Хизэши его поддержал.

Ну да, конечно. Лапша им надоела!

Жалованье судебного секретаря, не обременённого семьёй, вполне позволяло Таро следовать моде хоть в еде, хоть в одежде, а папаша гулящего Таро был, понимаете ли, старшим в собрании городских судей и души в единственном сыне не чаял. Что же до жалованья полицейского начальника средней руки, так оно хоть и поменьше секретарского, но на такой должности без взяток не живут.

А я что? Я тоже пошёл.

Сделал вид, что мне траты нипочём, и пошёл. Теперь жалею, да поздно.

* * *

— Он едет, а в него пальцем тычут! Имя выкрикивают!

— Знаю, говорю. Не первый день в полиции!

— А ежели знаешь, чего спрашиваешь?

— Я спрашиваю, чем дело кончилось! Домашним арестом?

— А-а! Нет, публичным выговором. С обязательством написать покаянное письмо…

— Это ещё повезло! Снисхождение проявили…

— Угу, могли и арест впаять…

— Тридцать суток, как с куста…

* * *

В идзакая пили стоя. Для тех упрямцев, кто пить ещё хотел, а стоять уже не мог, в пристройке выделили место, застеленное циновками. Ну, это не про нас. Столом нам служила пустая бочка из-под саке. Первые бутылочки, принесённые расторопной хозяйкой, мы прикончили под холодный тофу с овощами, следующий заказ — под варёные стручки фасоли (ох, и солёные!), а сейчас, обсуждая указы и паланкины, допивали уж не помню какую порцию под ломтики вяленого угря.

Дома будут ругаться, как приду.

Отец разворчится — не остановить! Матушка глянет, как припечатает. Служанка О-Сузу кинется меня раздевать-разувать, словно я и впрямь на ногах не держусь (а я держусь?). Ран? Жена начнёт меня защищать перед всеми, это точно. «Что, служивому самураю нельзя уже и с друзьями отдохнуть? Не разоримся, небось…» И от её защиты мне сделается так тошно, что хоть из дому беги.

Надо было отказаться. Надо было идти домой. Надо было сунуть дурную гордость в рукавный карман — да и вытряхнуть по пути.

Поздно.

* * *

— А помнишь, как мы сами чуть под арест не угодили?

— Не помню.

— Ну, под домашний? Тридцатью сутками не обошлось бы…

— Не помню, говорю.

— Тебе что, саке всю память отшибло? Я сейчас ещё закажу, для просветления! Вспоминай! На нас ещё этот самураишка жалобу подал. «Жену мою опозорили, желаю возмещения!»

— Жену? Опозорили?!

Хизэши крутит пальцем у виска:

— Городишь спьяну невесть что!

— А, тебя же тогда с нами не было! — судебный секретарь громко хохочет. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл. Сказался больным…

* * *

С указанными любителями поглазеть на цветущую сливу я тоже более или менее знаком.

Таку Миура служил в городской управе курьером-делопроизводителем — на эту обманчиво скромную должность брали молодых людей из малоимущих, но именитых семей, потому что бумаги они доставляли в самые знатные дома, заглядывая временами и в княжеский замок. Хамада Оридзуки также служил в управе, но не курьером, а чиновником по делам религий. Он ведал облавами на гулящих монахов и священников — вместе с полицией отлавливал нарушителей обетов, заглянувших к шлюхам на огонёк, и отправлял в храмы, к которым нарушители были приписаны, сопроводив обвинительным письмом.

Перед отправкой блудодеев на три дня выставляли у позорного столба. А храмы без промедления изгоняли таких в голом виде, словно в насмешку выдав из одежды лишь бумажный зонтик. Короче, святые люди, пойманные на горячем, тут же старались откупиться от Хамады, не доводя дело до наказания. Что же до курьера-делопроизводителя, то Таку, когда он приносил заказчикам долгожданные документы, редко отпускали без дорогого подарка.

Все они были старше меня. Таро с Хамадой ходили в холостяках, Таку был женат, но спустя три года вернул жену её родителям, объявив о расторжении брака по причине бесплодия женщины. По закону этого хватало для развода. Окажись Таку не самураем, а ремесленником или крестьянином, всё решилось бы ещё проще — хватило бы простой записки, известной как «три с половиной строки». Сим удостоверяю, гласил такой документ, что эта женщина больше не является моей супругой и вольна выйти замуж за кого угодно.

Число. Подпись.

* * *

— Это помню! Брюхо прихватило с квашеной рыбы…

— Так я ж тебе потом рассказывал…

— Ничего ты мне не рассказывал! Жалоба, говоришь, была?

— И жена была, и жалоба…

Я слушал. Помалкивал. Рассказ Таро о цветущей сливе и чужой жене был так ярок, что я прямо видел всё, как наяву. Точнее, не видел, — я сейчас и наяву, скажем честно, видел не лучшим образом! — а слышал, как если бы сидел в театре, закрыв глаза, и воспринимал представление чисто на слух.

Со мной такое бывает.

3

«Отчего же не сплясать?»

— Госпожа! Идите к нам, госпожа!

— Ой, я прямо не знаю…

— Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!

— Полюбуемся сливой?

— Ой, я прямо… Я от матушки возвращаюсь, из деревни…

— Дома, небось, муж ждёт?

— Ждёт, конечно. Надо бы поспешить.

— Подождёт! Такую красавицу кто угодно ждать будет.

— Хоть до самой смерти!

— Ой, ну разве что ненадолго. Я вижу, вы люди достойные, любезные….

Я даже увидел кое-что.

Ну как увидел? — представил. Таро рассказывал так живо, так весело, что моё воображение, пусть и подпорченное возлияниями, решило побаловать своего хозяина яркой картинкой.

Дикая слива в наших краях цветёт рано, в последние дни зимы. Её потому и зовут хацукари, «первый перелётный гусь», а то и камбай, «слива морозов». В отличие от сакуры, чьё время наступит позже, цветы у сливы совсем крошечные, белые или бледно-розовые, но их аромат прекрасен.

Скажете, холодно?

Да, холодно. Но знатоки изысканных удовольствий, спеша обрадовать сердце зрелищем природы,