Луна в тумане - Генри Лайон Олди

пробудившейся ото сна, умеют согреть себя не только красотой цветения, но и иными способами. Славная компания лучше любой жаровни. Выпивка горячит сердце, закуска согревает брюхо. А если ещё и подворачивается приятное женское общество…

— Выпьете чашечку?

— Ой, это много. Я глоточек, и всё…

— Да разве ж это много? Вот, я ещё налью…

— И споём? Ведь споём, да?

— Как на празднике Обон:

…и танцоры — дурни,

И зрители — дурни,

Если всё дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Я и её увидел, весёлую общительную дамочку, — разбитную, говорили о таких у нас в управе. Да, замужнюю. Ну так для мужа не велика беда, если его жена, навестив матушку, замёрзнет в дороге — и согреется душой и телом вместе с достойными, вежливыми, знающими границы приличий самураями!

Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, пирующей под сливой с достойными, вежливыми, знающими границы… Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении? Нет, правда, что бы я сделал?

Ничего бы, пожалуй, не сделал.

Тут другое интересно: стала бы Ран мне об этом рассказывать?

— Ой, смешно-то как! И Обон празднуют летом, не в канун весны…

— Ещё чашечку? Закусывайте, не стесняйтесь.

— У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?

— Вот, копчёного угорька…

— А вы пойте, господин, пойте. У вас получается…

— Отчего же не спеть? Если дама просит?!

…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,

Горный кабан пожирает бобы,

Визжит:

Уи-уи, уи-уи!

Таро так забавно спел про кабана, вспоминая давнюю попойку, что мы с Хизэши, не сговариваясь, расхохотались. Должно быть, наш смех был заразителен, потому что вскоре смеялась уже вся распивочная.

Даже те, кто не прислушивался к рассказу судебного секретаря, хлопали в ладоши и подпевали, верней, подвизгивали: уи-уи-уи!

— Ещё чашечку?

— И спляшем? Спляшем, да?

— Ой, я прямо не знаю…

— Конечно, спляшем! Ну-ка, все вместе…

…танцоры — дурни,

И зрители — дурни,

Если всё дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Танцы праздника Обон — трёхдневного поминовения усопших — были мне хорошо знакомы.

Я не раз видел на праздниках, как их танцуют. Случалось, что и сам, не в силах сдержать порыв, присоединялся к танцорам вместе с другими зрителями. Днём пляска была сдержанней, а ближе к ночи, при свете факелов и фонарей, все давали волю бурным чувствам. Что там сложного? Согнулся в пояснице, наклонился вперёд, как петух перед дракой, вытянул шею и давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…

Женщины танцевали иначе, сдержанней. Одежда не позволяла им делать буйные и резкие движения, да и сильный прогиб в пояснице выглядел у дам неприлично. Опять же, руки они держали ниже плеч.

Два исполнения, разных по характеру, вместе смотрелись на удивление гармонично. Хоть я и слыхал, что в иных, более просвещённых местностях женщины уже позволяли себе танцевать мужской вариант. Значит, и до нашей глуши вскоре доберётся.

Как там в припеве:

«Если всё дурней дурного, отчего же не сплясать?»

— Ножку вперёд! Ручку вперёд!

— Наклонились!

— И крест-накрест…

На горе Сасаяма, в зарослях бамбука,

Горный кабан…

Уи-уи, уи-уи!

Предыдущий сёгун издал особый указ про бон-одори — танцы праздника Обон. Плясать разрешалось не более трёх дней подряд, самураям запрещалось принимать участие в публичных празднованиях, — хочешь плясать, делай это дома во дворе, закрыв ворота! — а также Обон категорически запрещён на территории храмов.

Нынешний сёгун указ предшественника не отменил, но и не подтвердил. Знал, наверное, что все указы исполняются кое-как, без лишнего рвения, и это распоряжение — не исключение. Правительственные чиновники, старосты деревень, судьи, — да кто угодно, кому был поручен надзор за благопристойностью! — не только не торопились наказывать виновных, но и сами, случалось, в мерцающем свете фонарей сгибались в пояснице, вскидывали руки и шли в весёлый пляс.

Утром же, зевая, диктовали секретарям отчёт: праздник Обон прошёл согласно высочайшим распоряжениям, происшествий нет.

— По последней?

— Ой, уже поздно…

— Ещё чашечку, и мы проводим вас домой!

— Смеркается. Негоже даме одной ходить…

— Доведём в лучшем виде!

— Уи-уи, уи-уи!

— Возьмите мой плащ, госпожа. Холодает…

4

Нам есть чем заняться

— И где тут позор? — спросил Хизэши.

Таро хлопнул в ладоши:

— А нигде! Пили, пели, плясали. Всё честь по чести! Домой проводили. Там еда осталась, так с собой дали. Целую корзинку! А муженёк вздумал по-лёгкому деньжат срубить. Притащился в суд с жалобой, заставил жену перекрутить показания…

— Срубил?

— Стыдно признаться, да.

— Как можно? И ему это сошло с рук?!

— Отец велел, — вздохнул Таро. — Ты ж моего родителя знаешь? Приказал решить дело полюбовно, заключить сделку без следствия. Сказал, не хочет шума. Люди всё равно перекрутят, ославят; побегут сплетни…

— Это он прав, — глубокомысленно заметил я. — Сплетни хуже всего!

Не то чтобы я так думал. Есть вещи куда хуже сплетен. Просто разговор надо поддерживать. А то что я всё время молчу да молчу?

— С отцом не поспоришь, — Таро шумно отхлебнул из чашки. — Сунули мы гордость в рукав, вынули из-за пазухи денежки, скинулись втроём… Короче, подписали мировое соглашение. Самураишка, дрянь такая, ещё кобенился! Мало ему денег, приговор подавай! Ну, отец и с ним поговорил по душам.

— И что? — заинтересовался Хизэши.

— Вышел из суда, как оплёванный. Глаза в землю, коленки дрожат. С моим батюшкой не забалуешь!

— Хизэши-сан! Хизэши-сан!

Это ещё кто? Вижу, что посыльный, только это не наш. И зовёт не меня, а Хизэши. Ой, что-то я совсем поплыл. Раз зовут Хизэши, значит, из полицейского участка.

— Рэйден-сан? Какое счастье, что вы тоже здесь! — посыльный как завидел меня, так прямо воссиял утренним солнцем. — А вас тоже ищут, из вашей управы. Я им скажу, что вас нашёл и всё-всё передал. Чего зря ноги бить, правда?

— Что передал? — спросил я.

— В чём дело? — спросил Хизэши.

— Двух фазанов одной стрелой! — не унимался посыльный. — Каков я молодец!

— Дело