Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!

— Он должен был прийти в себя! — не унимался монах, ломая руки в отчаянии. — Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…

— Что? — выдохнули мы.

Преподобный Цудзи взмахнул посохом:

— Это значит, что души вашего друга уже не было в теле. Тело оживлял только пришлый дух, и с его уходом тело стало просто телом, — опустевшим сосудом, обычным мертвецом. Души в нём не было ещё тогда, когда мы стояли в его спальне…

— Немыслимая глупость! — отрезал я.

— Как это не было души? — поддержал Таро. — Да, он вёл себя неестественно, но душа! Куда же она делась, я вас спрашиваю?

— Я не знаю, — печально отозвался монах.

— Кто будет писать отчёт? — деловито поинтересовался Хизэши. — Состав преступления отсутствует, души не по части полиции. На меня не рассчитывайте!

— Это не фуккацу, — поспешил отмазаться и я. — Убийства не было, перерождения тоже. Все живы, вернее, кое-кто мёртв, но без применения насилия. А где там была душа, куда улетел дух, — не по нашему ведомству.

— Ну, не знаю, — возразил подлец Хизэши. — Дух в теле был? Был. Человек был живой? Живой. Дух улетел, человек неживой. Натуральное убийство, как по мне. С косвенными признаками фуккацу. Кто просил Каннон, чтобы дух улетел?

— Я всего лишь просил, — громче, чем следовало, выкрикнул монах. — Хотите сказать, что я убийца? Тогда почему моя душа ещё при мне? Будь я убийцей, душа бы покинула меня, а чуждый дух занял бы её место! Нет, я жалкий проситель, а дух из тела изгнала благая Каннон. Это она…

Преподобный Цудзи подавился словами. Лицо его стало багровым, как панцирь варёного рака. Кажется, лишь сейчас до него дошло, что обвинить Тысячерукую Каннон в убийстве, находясь в её храме, — не лучшая идея. А уж если, повинуясь закону будды Амиды, шаловливый дух захватил бы бессмертное тело богини милосердия, изгнав её собственную душу…

Не думаю, что нам понравилось бы новое милосердие.

Гэра-гэра-варау!

Нет, такое даже вообразить страшно.

— Я напишу, — буркнул Таро, прекращая наш спор. — Какое там фуккацу! Богиня как богиня, монах как монах. И тело как тело, ничего особенного. И вообще…

Он оскалился по-волчьи. Таким я видел его впервые.

— …и вообще, законы простолюдинов не писаны для князей, а законы людей — для богов и будд. Оставьте тревоги! Я напишу такой отчёт, какой надо, и передам в курьерскую службу, начальнику покойного. Там он ляжет в бамбуковый футляр и о нём забудут навсегда. Эй, преподобный, вы мне поможете? Без ваших свидетельств не обойтись.

Монах кивнул:

— Да, конечно. Всё, что в моих силах!

Всё, что в его силах, подумал я, глядя на красный фонарь. Сказать по правде, я уже сто раз пожалел, что преподобный Цудзи принюхался, удивился и зашёл в дом Таку Миуры, а не прошёл мимо. Живой Таку, даже лишённый рассудка, был бы гораздо предпочтительней мёртвого.

Выходной день был безнадёжно испорчен.

Впрочем, грех жаловаться, — сейчас в храме лежал кое-кто, для кого выходной был испорчен куда сильнее моего!

У выхода я обернулся. Вероятно, это были последствия утренней чрезмерной выпивки, но мне почудилось, что красный фонарь налился дурной кровью, как бывает с человеческим лицом от хохота или гнева. Верёвочки с записками, обращёнными к милосердию богини, превратились в сальные волосы, бумага в нижней части фонаря лопнула, сделавшись разинутым ртом, наружу вывалился длинный клок, нет, язык, он вывалился и затрепетал, дразнясь; две круглые дыры вверху обернулись глазами, вылезли из орбит; я помнил эту пугающую гримасу, я отпрянул, когда она исказила лицо Таку Миуры, забившегося в угол спальни со свечой в руках; и статуя громовика Рэйдена, моего небесного тёзки и покровителя, уже приподняла колотушку, готовясь разить без промаха и пощады…

Нет, чепуха.

Ничего такого. Фонарь как фонарь, статуя как статуя.

Надо меньше пить.

Глава третья

Герой и его семья

1

«Мы уже всё знаем!»

Всю дорогу до дому меня донимали пчёлы.

Вились, жужжали, лезли в лицо. Я им что, цветок?! Меня мёдом обмазали? Хорошо хоть, не мухи. А то ещё хуже бы про себя думал.

Я щурился, ускорял шаг, сворачивал на одну улицу, на другую, в попытках оторваться от роя. Руками не отмахивался, чтобы не злить преследователей, но удержаться было трудно. Потеха, если смотреть со стороны!

Может, их запах саке приманивает?

О пчёлах-пьяницах я не слышал. Так мало ли о чём я не слышал? Например, о шаловливых духах, кто занимает чужое опустевшее тело, а потом покидает его по приказу Тысячерукой Каннон. Дух, как ты попал в тело Таку Миуры? Куда делась душа самого Миуры?

Не пахнет ли здесь фуккацу?

В храме я поспешил заявить, что фуккацу не было. Но, возможно, фуккацу имело место до того? Когда безымянный дух вошёл в Миуру?!

Мысли путались от событий, жары и последствий выпивки. Моя бедная голова гудела, как пчелиный улей. В какой-то момент даже подумалось: пчёлы вылетели из неё, а теперь пытаются попасть обратно.

Вот же глупость несусветная!

Я остановился так резко, что водонос, шедший следом, едва на меня не налетел. Всё, хватит! Что бы ни произошло, и душа Таку Миуры, и дух, занявший её место, покинули Чистую Землю. Если дух ухитрился изгнать душу Миуры из его тела, карма не заставила себя долго ждать: с духом в итоге произошло то же самое. Если преступление имело место, воздаяние уже свершилось. В любом случае, факт фуккацу не подтверждён, заявления нет, свидетелей нет…

— Господин! Может, чашку мятной воды с юдзу[18]?

Вода была кислой и ароматной, с терпкими нотками.

Ф-фух! Полегчало.

* * *

А дома меня уже ждали.

Стояли посреди двора и смотрели на пьяницу и бездельника. Залил глаза с утра, а теперь мается похмельем! Сейчас всё выскажут, без стеснений. И поделом!

— Надо бы тебе умыться, — нарушил молчание отец.

— Я тебе чай заварю, — подхватила матушка.

— Я сейчас! Я мигом! Вот и столик под навесом…

Это О-Сузу.

— Я помогу! Только ворота