Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Треснуло. Он снял фуражку, стряхнул воду и пошёл в сени за ведром.

* * *

Подъём вышел театральный.

Первым вывалился Гриша — как всегда, на ходу воюя с сапогом. Сделал два шага. Встал, будто в стену. Ещё бы: посреди флигеля, на коленях, наследник рода Ланских домывал последнюю доску. Толково домывал, между прочим — от дальней стены к двери, не по-барски. Кто-то учил?.. Да нет, откуда. Сам сообразил. Голова-то есть, что бы там Гриша про него ни думал.

— Это… — Гриша обернулся ко мне. Лицо у него было такое, что хоть на монету чекань. — Это что?

— Это пол моют. Не узнал?

— Я не про пол!

— А если не про пол, то это кадет Всеволод. С сегодняшнего дня — шестой в расчёте. Приказ о переводе будет к обеду, а пол — уже сейчас. Цени.

Дальше поднялись остальные, и по нитям меня накрыло таким разнобоем, что впору глушить. Тюфяк — изумление пополам с сочувствием: ему единственному стало жалко человека, который час мок под дождём. Аглая — острое, сорочье любопытство: она уже что-то прикидывала и явно тянулась за тетрадкой. Софья…

Софья остановилась в дверях своей половины, оглядела картину и сказала — ровно, светски, ни градусом теплее нуля:

— Доброе утро, господин Ланской. Слева от вас недомыто.

— Вижу. Иду по порядку, — отозвался Всеволод, не поднимая головы.

— По порядку. Как мило. — Софья прошла мимо него, как проходят мимо мебели. — В нашем десятке, к слову, принято по порядку и отвечать за свои рода. Ваш батюшка, помнится, голосовал в Совете за ссылку моего отца. Втор-р-рым, — она чуть раскатила «р», единственный признак, что внутри не лёд. — Сразу после Скуратова.

Вот оно. Что рванёт — я ждал, не знал только, с какого фланга. На гришин грешил. А рвануло с софьиного — тихо рвануло, и оттого куда страшнее.

Всеволод выпрямился. На коленях, с тряпкой — смешнее позиции для родовой чести не придумаешь, и он это понимал. А чего ему стоило не вскочить, я видел по костяшкам на тряпке.

— Я помню, — сказал он. — Мне было тринадцать. Я спросил отца, за что. Он ответил: «Так надо роду». Я тогда решил, что вырасту и пойму. — Пауза. — Я вырос. Я не понял. Это всё, что я могу вам сказать, кадет Вяземская. Извиняться за отца не буду: он меня не уполномочивал. А врать я не мастер.

Софья стояла спиной. Долго. По нити от неё шло такое… колючее, горячее под коркой — и я туда не полез. Есть вещи, куда командиру нельзя. Даже если очень может.

— Не мастер, — повторила она наконец. — Что ж. Хоть что-то у вас не как у Ланских.

И вышла. Дверью не хлопнула — она вообще никогда не хлопала, не её жанр. Просто закрыла. Но вот как закрыла… Разговор, короче, не окончен. Отложен разговор.

Гриша всё это время молчал у своей койки. Вот это было хуже всего — Гриша, который молчит. По нити от него тянуло старым, приютским, дымным: барич. В строю — барич. И поверх этого, вторым слоем, свежим: а Варька его вчера на полигоне разглядывала. Разглядывала же. Все видели.

Ревность и приют, в одном флаконе. Ох, будет мне с этим работы.

— Личный состав, — сказал я. — Кросс через пять минут. Всеволод — замыкающим. Кто финиширует раньше замыкающего меньше чем на минуту — тому наряд: плохо бежал.

— А если замыкающий сам плохо бежит? — не выдержал Гриша.

— А это мы сейчас и узнаем. Бегом — марш.

* * *

Бегал Ланской-младший, чтоб вы понимали, как призовой жеребец — легко, длинно, с запасом. Первый круг он честно держался в хвосте, как приказано, и по лицу было видно, что даётся ему это тяжелее любого рывка. На втором круге Гриша — ну конечно — начал наддавать. Просто так. Из принципа. Показать баричу, где у нас тут передняя часть строя.

Наддал. Оторвался. Выдохся на дальнем повороте — всё как всегда, говорил же я ему про его старты, — и к финишу пришёл на своём упрямстве, серый и злой.

— Кречет — наряд, — сказал я. — Финишировал раньше замыкающего на две с половиной минуты.

— Да я!.. Да он же!..

— Он бежал по приказу. Ты — по гонору. Разницу почувствуешь на кухне, лохань как раз свободна. Вопросы?

Вопросов не было. Было сопение, ведро и — часом позже, я специально мимо кухни прошёл — картина: Гриша моет, Всеволод вытирает. Молча. Никто никого не звал: Ланской сам пришёл и сам взял полотенце, и Гриша его не выгнал. Не разговаривали, боже упаси. Но посуда двигалась.

С этого места, если кому интересно, и начинается строй. Не с присяги. С полотенца.

* * *

К обеду грянула канцелярия.

Меня выдернули с занятий запиской: «Кадету Сокольцеву прибыть в учебную часть незамедлительно». Внизу знакомым бисером — Скуратов. Я шёл и прикидывал, какую из моих бумаг он на этот раз родил. Ошибся, кстати: бумага была не про меня.

В кабинете, кроме Скуратова, обнаружилась Волохова — уже там, уже со сложенными на груди руками, уже с тем выражением, от которого у писарей сохнут чернила. И Всеволод — по стойке смирно у стены.

— А, Сокольцев. — Скуратов постучал пальцем по столу, где лежало прошение о переводе. — Очень кстати. Вот тут ваш… протеже подал бумагу. Так я разъясняю: перевод кадета из десятка в десяток посреди семестра возможен лишь с согласия попечителя рода. Каковое согласие, — он развёл ручками, и было видно, какое удовольствие доставляет ему этот развод, — испросить у его сиятельства мы, конечно, можем. Фельдъегерская почта, столица, обратный ход… Месяца полтора, я полагаю. К тому времени и семестр кончится, и вопрос, так сказать, отпадёт сам собою…

— Не отпадёт, — сказал Всеволод.

— Что-с?

— Не отпадёт, господин проректор. Согласие попечителя имеется. Письменное.

И достал из-за обшлага конверт.

Я этот конверт узнал раньше, чем увидел печать. По бумаге узнал — той самой, плотной, чуть желтоватой, на которой мне когда-то писали вызов на дуэль писарским почерком. У родов и бумага родовая. А на сургуче, когда Скуратов дрожащими от негодования пальцами повернул конверт, сидел кречет. Серебряный кречет на лазурном поле — его тут знал каждый, включая чернильницу.

— Отец передал мне его перед отъездом, — сказал Всеволод ровно. — Сказал: «Решишь — вскроешь. Не решишь — сожжёшь и никогда не пожалеешь