Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

В ту же ночь я написал письмо. Сычёву Игнату Фомичу, вахмистру в отставке — он при Аннушкиной части всю жизнь прослужил, писарем и правой рукой, на похоронах стоял рядом со мной и плакал, не стесняясь. Теперь пасеку держит под Приозёрском. Письмо вышло короткое: жив-здоров, вспоминаю, хочу поднять Аннушкины полевые журналы — подскажи, Фомич, как их из архива достать и с какой стороны заходить.

Запечатал. Посидел. Печка под рёбрами ворочалась — не грелась, а именно ворочалась, как пёс, которому не спится.

Правильно не спится. Мне тоже.

* * *

Разбудили меня во втором часу ночи.

Не крик, нет — свет. По окну мазнуло фонарём, потом ещё раз, и сапоги простучали к сараю, где у нас снаряжение. Я был на ногах раньше, чем проснулся, — это умение из тех, что не пропьёшь и не забудешь.

У сарая стоял Всеволод с фонарём. Босой, между прочим, в шинели на исподнее — тоже, значит, по тревоге поднимался, не раздумывая.

— Я услышал, как дверь стукнула, — сказал он. — Встал проверить. Внутри никого. Но вы посмотрите сами.

Я посмотрел.

Снаряжение наше — то самое, полевое, к турниру готовленное, перебранное по ремешку — было испорчено. Не разбросано, не украдено. Испорчено с головой: ремни, лямки, крепёж щитов — всё, что держит вес, — проедено чем-то едким. Аккуратными такими пятнами, в местах нагрузки. Верёвки Тюфяковы — те самые узлы — пережжены внутри, под оплёткой: снаружи целые, а потяни — лопнут. Кислота, судя по запаху. И работал человек, который точно знал, что портить: не всё подряд, а именно то, что подведёт не сразу. На осмотре — целое. Под нагрузкой, в поле, на стене или над оврагом — привет.

— Хозяйственно сделано, — сказал я. Спокойно сказал, хотя внутри у меня было не спокойно, внутри у меня было арктически холодно. — С пониманием предмета.

— Это ведь не кадеты? — Всеволод светил фонарём по полкам. — Кадетская пакость — это сажа в сапогах. А это…

— А это покушение. Отложенное. — Я взял пережжённую верёвку, понюхал. — Буди Ярцеву. Только Ярцеву, остальным спать.

Аглая пришла через три минуты — в шинели поверх ночного, очки насажены криво, зато глаза уже рабочие. Я показал. Она пошла вдоль полок медленно, наклонив голову, как птица над бороздой. У дальнего стеллажа остановилась. Постояла. Сняла очки, зачем-то протёрла, надела.

— Тут след, — сказала она тихо.

— Ноги? Руки?

— Дара. — Чьего дара? — не понял я. — Тут же никого…

— В том и дело! — Она повернулась. Белая, как в первый вечер во флигеле. — Понимаете… у каждого одарённого канал светится. У кого ярче, у кого еле-еле. Я это вижу всегда, ну вот как вы цвет глаз видите, хотите или нет. А тут прошёл человек, у которого вместо света…

— Ну?

— Дыра у него. Выгоревшая.

— Это как?

— Дом после пожара видели? Рама стоит. А стекла нет, и внутри черно. Вот так. Он одарённый… был одарённый. Канал на месте, контур на месте — а внутри дотла.

— Погасший дар, что ли? Глузман рассказывал, бывает такое. Выгорание.

— Бывает, да. Только выгоревшие потом обычные становятся, Матвей Петрович. Пустые. Как все люди, ну. А этот…

— Договаривай.

— А этот не как все. — Она обхватила себя за локти. — У него дыра… форму держит, что ли. Не знаю, как объяснить. Он свою пустоту носит. Пользуется ею! И самое плохое знаете что? Что я теперь понимаю, почему раньше его не замечала. Пустоту же не видно. Я всю жизнь свет ищу. А тут искать нечего.

Фонарь шипел. Пахло кислятиной и мокрой пенькой. Всеволод торчал у двери — часовым встал, между прочим, сам, без приказа. Растёт парень.

— Так. Ярцева. Заводи тетрадку. Отдельную, не ту.

— И что туда?

— Всё. Как след выглядит, где стоял, куда пошёл. Рисуй, датируй. Считай — первая карточка.

— Первая?.. — очки блеснули. — Думаете, будут ещё?

А что я думал. Про мельницу я думал — которую, к слову, который год чинить некому. Про сектора, где реагентов втрое. Про накладные с уважением.

— Будут. Такие по одному разу не ходят. Такие ходят, — я бросил верёвку на полку, — пока их кто-нибудь не встретит.

Глава 15. Мельница свояка

Морошкин явился в субботу с утра — при полном параде, с тростью и с таким выражением лица, будто пришёл не подряд предлагать, а сватать.

— Матвей Петрович, благодетель. Дело есть.

— Дела у меня свои, Викентий Саввич. Излагайте ваше.

— Свояк у меня, — начал он издалека, усаживаясь. — Мельник. Мельница у него на Гнилом ручье, за косой. Хорошая мельница, доходная… была. Года три как мука горчить стала. Не вся — партиями. То нормальная, то горчит. Мельника уже и бить пробовали…

— Кто пробовал?

— Покупатели, кто ж ещё. Народ у нас простой: мука горькая — значит, мельник химичит. А он не химичит, я его сорок лет знаю, он гривенник лишний с покойника не возьмёт… — Морошкин понизил голос. — А по осени работник ихний видел, как над запрудой… светилось. Синеньким. Мельник — молчок: скажешь — запечатают мельницу казённой печатью до разбирательства, а разбирательство у нас года по полтора ходит. Разоренье.

— А я тут при чём?

— Так это, — Морошкин заёрзал. — Вы ж давеча амбары мне глядели. И ничего, живой. Может, и мельницу глянете? Не задаром, боже упаси! Свояк — человек с понятием.

Я почесал бровь. Подряды нам ректор дозволил, деньги семье не лишние, а «светилось синеньким» над запрудой — это, по всему выходило, наша прямая специальность.

— С понятием — это сколько?

— Тридцать рублей! — выпалил Морошкин и зажмурился от собственной щедрости.

— Полсотни. Нас семеро, работа полевая, у воды, по холоду. И харчи ваши.

— Сорок! И харчи, и подвода туда-обратно!

— Сорок два, — сказал я. — Чтоб на семерых делилось.

Морошкин поморгал, посчитал в уме — считал он быстро, надо отдать должное, — и протянул руку:

— Учёный вы человек, Матвей Петрович. По рукам.

* * *

Выехали в воскресенье, всем десятком плюс я. Волохова отпустила без разговоров — «полевой выход, оформлю как занятие», — только велела взять ракетницу и доложиться по возвращении.

Подвода Морошкина оказалась одна на семерых, так что ехали вперемешку с пустыми ларями, и дорога вышла… содержательная.

Сначала Гриша поспорил с Софьей, сколько мельник намелет с пуда. Проспорил, понятно. Потом Тюфяк, глядя на пролетающие камыши, рассказал, что в этих самых камышах, по рассказам ихнего приказчика, лет двадцать назад утоп ревизор — «сам утоп или помогли, батя говорил,