Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Про кисель он, кстати, не шутил. Проверял. Лично приходил и проверял, представьте себе.

* * *

Деньги делили в понедельник, во флигеле, торжественно.

С некоторых пор — после одного случая, когда я в уме поделил двадцать на двадцать четыре и получил, стыдно сказать, «по рублю», — казначеем десятка была назначена Софья. Она завела тетрадь, расчертила и теперь считала вслух, с выражением, как приговор оглашала:

— Получено от Морошкина: сорок два рубля ассигнациями. Пересчитано дважды. — Пауза. Взгляд поверх тетради: все ли прониклись. — Расход: подвода не в счёт, харчи не в счёт — по уговору. Итого к разделу: сорок два. Делим на семерых: шесть десятков… то есть по шести рублей на душу. Семью шесть — сорок два. Сходится.

— Сходится! — восхитился Гриша. — Первый раз в жизни у меня деньги сходятся.

— Это потому, Кречет, что раньше ты их считал после трактира, а я считаю до.

Шесть рублей — деньги настоящие. Гриша свои немедленно захотел прогулять, был перехвачен Софьей и записан «во вклад» под честное слово. Тюфяк отправил половину отцу — сам, никто не заставлял. Всеволод от доли отказался было — «я две трети работы простоял в оцеплении» — и был осмеян хором: строй работал? Строй. Доля — строевая. Бери, барич, не позорься.

А я свои шесть понёс домой, и там они легли в жестянку из-под чая, где у нас копилось на Варино зимнее пальто. С подрядов Морошкина там уже лежало порядочно — я прикинул: ещё пара таких мельниц, и пальто выйдет с муфтой.

Вот тут-то, у жестянки, меня Митька и подловил.

— Бать. — Он потоптался. Уши горели — верный знак, что сейчас будет либо признание, либо просьба, либо и то и другое. — Ты только не ругайся сразу, ладно? Ты сначала посмотри.

— Начало хорошее. Что смотреть и где?

— Под академией. Ну… в галереях.

Галереи под академией — это подвалы старого форта, на котором её строили. Часть под склады, часть заколочена, и в заколоченную часть, разумеется, лазает всякая гимназическая мелочь, потому что заколочено — это ж приглашение.

— Мы туда с Санькой лазали, — торопливо рассказывал Митька по дороге. — Там ход есть, из-за прачечной. Там пусто, крысы одни. А потом коридор такой, вниз. А в конце — дверь. Батя, она гудит.

— Как гудит?

— Ну… как улей. Только ниже. Приложишь ладонь — а она тёплая. Камень кругом ледяной, а дверь тёплая. И гудит.

Ход из-за прачечной я осмотрел. Вниз не полез — во-первых, узко там для моих плеч, во-вторых… во-вторых, мне хватило постоять у лаза. Печка под рёбрами не заворочалась даже — она встала. Как пёс делает стойку. Оттуда, из темноты, из глубины, тянуло — не сквозняком. Гулом. Тонким, на самом краю, ниже слуха. И гул этот был мне… не скажу «знаком». Родня он мне был, вот что самое поганое.

— Так, Дмитрий. — Я присел, чтобы глаза в глаза. — Слушай приказ. Туда — не лазать. Ни тебе, ни Саньке, никому. Это не крысы и не клад, это хуже. Понял?

— А что там?

— Не знаю. И пока не узнаю — туда никто не суётся. Слово?

— Слово… — Он вздохнул с таким разочарованием, что ясно было: слово продержится месяц. Ну, может, два.

К ректору я попал в тот же вечер — уговор есть уговор: я ему всё странное, он мне правду. По мере сил, как он выражается.

Выслушал он меня стоя, у окна. Про ход из-за прачечной, про коридор вниз, про дверь, которая гудит и греется. И вот что я вам скажу: старик умеет держать лицо, тридцать лет в Совете — школа. Но когда я сказал «тёплая», у него дрогнула рука на подоконнике. Чуть-чуть. На полпальца.

— Гудит, говорите, — сказал он ровно. — И тепло держит.

— Так точно. Что там, Аркадий Львович?

— Старые галереи форта. Заколочены с основания академии, лазать туда запрещено… — он повернулся, — что, как мы с вами понимаем, означает: лазают. Ваш сын не первый и не последний.

— Вы не ответили.

— Я заметил. — Он прошёл к столу, зачем-то переложил бумаги с места на место. Тянул время, вот что он делал. — Матвей Петрович. Дайте мне неделю. Есть вещи, которые я не вправе говорить даже вам — без одной бумаги, которую мне надо поднять. Неделю, и я отвечу. Правдой.

— А до тех пор?

— А до тех пор… — он глянул на меня поверх очков, и глаза у него были невесёлые, — до тех пор пусть ваш Дмитрий держит слово крепче, чем обычно держат мальчики его лет. И вы своё дежурство у того лаза, которое вы уже мысленно расписали, — отставьте. От двери, которая гудит, не караулятся, Сокольцев. От неё… готовятся.

И всё. Больше я из него в тот вечер не выжал ни слова. Но «готовятся» я запомнил. Такие слова просто так из ректоров не выпадают.

* * *

А вечером пришёл ответ из архива.

Я его ждал две недели — запрос о служебных журналах полевого инспектора Сокольцевой А. Д. ушёл через канцелярию академии, чин по чину. И вот — конверт, казённый, тонкий. Слишком тонкий для журналов.

Внутри была одна бумажка. Я её прочёл стоя, у окна. Потом сел и прочёл ещё раз.

«На ваш запрос сообщаем: дела полевой службы инспектора Сокольцевой А. Д. изъяты из архива округа на основании предписания канцелярии по делам одарённых. Копия предписания предоставлена быть не может: нумерация и журнал регистрации предписаний за означенный период уничтожены пожаром архивной пристройки. Сведениями о местонахождении дел архив не располагает».

Изъяты. Предписанием, у которого нет номера. Потому что номер сгорел. Как удобно горят пристройки — ровно те, где регистрируют неудобные бумажки.

Аннушка, Аннушка. Что ж ты такое видела на своих полигонах, что твои журналы кому-то понадобилось выдёргивать из архива с корнем?

Я сидел, смотрел на бумажку, и злость во мне была холодная, длинная — на годы такой хватает. А потом я перевернул листок. И увидел приписку.

Карандашом, внизу, поперёк казённого бланка — рукой, которую я знал. Сычёв писал, Игнат Фомич, вахмистр. Он же в этом архиве, выходит, до сих пор свой человек, письмо моё до него дошло — и ответ он ухитрился вложить в казённый конверт. По-стариковски, по-писарски: неприметно и без подписи.

Три строчки всего.

«Приезжайте, ваше благородие. Про журналы знаю кое-что, и про пожар тот знаю. Не бумажный это разговор».

Я сложил листок вчетверо и