Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Глава 17. Лабиринт

Утро этапа началось с каши.

Каша была овсяная, казённая. Гриша ковырял её ложкой с таким лицом, будто искал в ней что-то ценное.

— Не ищи, — сказал я. — Нет там ничего. Ешь. До вечера кормить не будут, а лабиринт, по слухам, длинный.

— Да ем я, ем…

Ели молча. У всех шестерых нити с утра гудели по-разному: у Гриши — струной, у Тюфяка — глухо, с провисом, у Аглаи — часто-часто, воробьиным пульсом. Одна Софья шла ровно. Эта и на эшафот пойдёт ровно, с пересчётом ступенек.

В столовую вплыл Лукич. Именно вплыл — торжественно, с достоинством, как входит человек, у которого есть новости и он намерен продать их подороже.

— Доброго здоровьичка, ваше благородие. Не помешаю-с?

— Помешаешь. Садись.

Сел. Огляделся. Понизил голос до государственной тайны:

— Докладываю. Один к сорока на вас давали до вчерашнего. А с утра — уже один к двадцати пяти, и то со скрипом. Чуют-с.

— Кто чует? Коза твоя?

— Коза само собой. Но тут публика-с. После вчерашнего… — он покрутил пальцем, изображая, надо думать, аплодирующего сановника, — столичный гость хлопал, публика видала. Публика, Матвей Петрович, она глупая, но не слепая.

— Ладно. Иди уже, буревестник.

— Иду-с. Одно ещё. — Он замялся, что было на него не похоже. — Тут отрок ваш. Митрий. Он давеча ко мне подходил, с гривенником…

— Так.

— Я не взял! — Лукич прижал шапку к груди. — То есть взял, но записал условно. В тетрадочку. Для памяти.

— Условно он записал… Гривенник верни. А в тетрадочке напиши: должник Митрий, уши драны, вопрос закрыт.

— Слушаюсь. Только это, ваше благородие… — уже от дверей, вполголоса: — Гривенник-то он с завтраков сэкономил. Неделю не ел, поди. Вы уж там не очень его. Верит парень.

Вот и воспитывай их. Один с завтраков экономит на ставки, вторая герани строевые смотры устраивает. Я дожевал кашу. Каша, между прочим, была не так плоха, как Гриша про неё думал.

* * *

Регламент нам огласили у входа — там, где ещё вчера был пустырь за старым манежем, а теперь стояло сооружение. Дощатые стены в два роста, поверху натянута сетка от дальнобойных, над центром — шест с флюгером. Внутри, говорили, стены ходят: механика старая, фортовая, её раз в год заводят как раз к турниру.

Судья — усатый отставник с оловянными глазами — читал по бумаге, не глядя в неё:

— Внутре — мороки и големы. Морок вреда не чинит, однако время ест. Голем — чинит. В середине — вымпел десятка. Взяли, вышли. Все шестеро, на своих ногах. Контрольное время — тридцать минут. Опоздали, потеряли человека — не в зачёт.

— А стены? — крикнул кто-то из «Б».

— Что — стены?

— Ходят?

— Ходят, — с удовольствием подтвердил судья. — На то и лабиринт.

Жребий тянули наставники. Мне достался номер седьмой — последними идём, после всех. Волохова глянула на бумажку с номером, потом на меня, и вслух ничего не сказала. И я не сказал. Мы с ней в последнее время много о чём молчим одинаково — сетку этого турнира рисуют руки, которым я бы и лопату не доверил.

Первым шёл десяток «А». Ушли за стену бодро, красиво, повзводно. Через девятнадцать с половиной минут вышли — с вымпелом, все, целые. Трибуны выдали им положенное «ура». По совести — заслуженное: девятнадцать с половиной на такой коробке — это работа.

Потом пошло хуже. «В» вышли за двадцать одну, но приволокли двоих под руки — не в зачёт, потом пересчитали, дали зачёт со штрафом. «Б» плутали двадцать шесть минут. «Г» не уложились вовсе, их выводили судьи, и один голем, говорят, шёл следом и подгонял. «Д» и «Е» — про то отдельная грустная песня.

А в четвёртом часу дня очередь дошла до нас.

— Построились, — сказал я. — Слушать сюда. Внутри командует не тот, кто громче. Внутри командует Ярцева — по целям, я — по строю. Кречет…

— Знаю. Без фанатизма.

— Не знаешь. Повтори.

— Четверть выброса, — вздохнул Гриша. — Пока наставник не скажет иначе.

— Вот. Ланской — второй номер при Кречете, как отрабатывали. Мохов — стена. Вяземская — расчёт и лёд. Пошли, что ли. Вымпел сам себя не заберёт.

За спиной, на трибунах, кто-то засмеялся и крикнул про ясли и тихий час. Я не обернулся. Пусть его. Смеющийся противник — подарок, я это своим уже говорил.

* * *

Внутри было сумрачно и пахло свежей стружкой.

Коридор, развилка, ещё коридор. Стены новые, а под ногами — старый фортовый камень, и по камню, если приглядеться, набиты медные полосы. По ним, стало быть, эта механика и ездит.

Первый морок ждал за вторым поворотом. Тварь как тварь: серая, горбатая, вроде того Крысодава, только покрупнее. Стояла и смотрела.

Гриша дал по ней огня раньше, чем Аглая открыла рот.

Жгут прошёл сквозь серое, как сквозь дым, и лизнул стену. Морок даже не шелохнулся. Постоял ещё, для обиды, и растаял сам.

— Кречет!

— Виноват…

— Четверть выброса — в потолок. Дальше по целеуказанию, и только по нему. Ярцева?

— Морок был. — Аглая шла, наклонив голову набок, и глядела не на стены — сквозь. — Я поздно сказала, простите. Теперь буду раньше. Они пустые, Матвей Петрович. Совсем. Живое — оно светится, ну хоть чуть-чуть. Голем — тот гудит, у него в брюхе накопитель. А морок — картинка. Света не пьёт и не даёт.

— То есть отличаешь?

— Теперь — да. Раньше меня.

И отличала. Дальше пошло так: из-за угла лезет страховидло, Аглая, не сбавляя шага, роняет «пустой», и мы проходим сквозь тварь строем, не удостоив. Со стороны, наверное, жутковато смотрелось. На то и расчёт устроителей — морок времени не ест, если ты ему не веришь. А верить у нас было запрещено приказом.

На седьмой минуте стены поехали.

Без предупреждения: скрип, лязг — и коридор, которым мы шли, стал стеной, а стена — коридором. Вот тут-то любая команда и сыплется: кто шарахнулся влево, кто вправо, строй порван, ищи потом друг друга по закоулкам.

— Карусель!

Докладываю без ложной скромности: перестроились, не разомкнувшись. Как у Волоховой на полигоне, один в один, только вместо её свистка — лязг фортовой механики. Нити даже не дрогнули. Месяц назад я бы за такое исполнение душу продал, а теперь — «норма, работаем».

— Куда дальше? — Гриша вертел головой. — Тут же всё поменялось!

— Стены поменялись, — Аглая ткнула пальцем вверх и наискось. — А вымпел на месте. Вон он… ну, светится же. Мне через доски видно, слабенько. Забирать надо влево,