Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Записи я перечитывать не стал — их я наизусть знал, до последней кляксы. Я тетрадь взял как вещь. Как берут находку на границе: обложку прощупал, корешок, уголки… Клеёнка. Обложка клеёнкой обтянута, и в углу она чуть отстаёт.

Не отклеилась. Подрезана. Ножичком, аккуратно, по линеечке почти.

Пальцы у меня, каюсь, дрогнули, пока отгибал.

Под клеёнкой, на картоне, карандашом. Мелко-мелко, её рукой, с её наклоном влево:

«Если читаешь это, Матвей, — значит, началось, и значит, меня нет. Не верь бумагам про то, как я умерла. Спроси Фомича про последний выезд. И береги…»

Всё.

Дальше — ничего. И не «не дописано», нет: картон в этом месте затёрт. Стёрт кем-то. У кого рука не поднялась резать всю тетрадь. Или времени не хватило — вот это вернее.

«Береги…» Кого — четвёртого? Детей? Себя, дура ты моя любимая, себя почему никто не берёг?..

Я сидел над тетрадью до третьих петухов. Печка под рёбрами не грелась — тлела. Ровно, как тлеют угли, которым долго гореть.

Не верь бумагам. Спроси Фомича про последний выезд.

Спрошу, Аннушка. Дай срок — спрошу.

* * *

А в понедельник грянул турнир.

Открытие устроили на главном плацу, и академию было не узнать. Трибуны в три яруса — сколотили за неделю, Лукич божился, что доски казённые «сами нашлись». Флаги родов над гостевыми ложами — я насчитал одиннадцать гербов, потом бросил. Делегации: меха, трости, лорнеты. Оркестр гимназический, фальшивящий на верхах с большим чувством.

Наших я перед построением собрал в каптёрке — на два слова.

— Значит, так. Сегодня ничего не выигрываем. Сегодня выходим, стоим красиво, слушаем, как над нами смеются. Вопросы?

— Есть вопрос, — Гриша, конечно. — А по морде за смех — это когда можно будет?

— В лабиринте. Послезавтра. По морде, по правилам, по протоколу — всё как ты любишь. А сегодня — терпим. Смеющийся противник, запомните, — подарок: он тебя уже посчитал и убрал со счетов. Дальше он будет ошибаться сам, тебе останется подставлять карман.

— Красиво излагаете, — вздохнул Гриша. — А всё равно обидно.

— Обидно, — согласился я. — На обиде и поедем. Она, брат, топливо не хуже дров.

И ставки, конечно. Официально — запрещённые. Неофициально Лукич у своей каптёрки вёл «тетрадочку для памяти», и очередь к тетрадочке стояла длиннее, чем в буфет.

— На вас, ваше благородие, один к сорока дают, — доложил он мне с утра, сияя. — Столичные гости постарались, они таблицу глянули и говорят: седьмой десяток, смех один. Я, грешным делом, ещё маленько поставил. По такому-то курсу — грех не поставить.

— А коза что говорит?

— Коза, — Лукич поднял палец, — утром жевала афишку десятка «А». Съела только угол. Понимать надо.

Наши стояли в общем строю — шестеро, в полевом, штопаном-перештопаном после той диверсии (новое снаряжение канцелярия «не успела оформить», и я даже знал почему). На фоне парадных десятков смотрелись мы, прямо скажем, как рабочая лошадь на выводке рысаков. Трибуны это отметили — по рядам шёл смешок.

Гриша на смешок раздувал ноздри. Софья держала лицо. Аглая что-то писала — не удивлюсь, если номера смеявшихся.

А потом я глянул на ректорскую ложу — и смешки для меня кончились.

Гость там сидел. Рядом с Мещерским, на месте, которое просто так не дают. Немолодой, седеющий… статный, да. Возраст таких не портит — отделывает. Сидел по-домашнему, свободно, ректору что-то на ухо — и ректор, заметьте, слушал. Наклонившись слушал.

А когда наш десяток поравнялся с ложей, гость взял и поднялся.

Встал. И зааплодировал.

Один. Во всей ложе один, звучно, на весь плац. Трибуны озадаченно притихли: кому? Этим? В штопаном?..

После церемонии он меня нашёл сам. Подошёл легко, без свиты, руку протянул — рукопожатие сухое, крепкое. Без столичных этих игр в силу, кто кого пережмёт.

— Верейский. Пётр Данилович. Канцелярия по делам одарённых, инспектор.

И улыбнулся. Вот что хотите со мной делайте — хорошо улыбнулся. Тепло, с усталинкой. У чиновников таких улыбок не водится: у чиновников улыбка — инструмент, вроде пресс-папье, я их коллекцию за жизнь насмотрелся. А тут — человеческая.

— А вы Сокольцев. Поздравляю, Матвей Петрович.

— Это с чем же?

— С тем, что вы самое интересное, что я видел за тридцать лет службы. — Буднично сказал, как про дождик. — И заметьте: смотрю я внимательно. Все тридцать лет.

— За интересное в наших краях бьют. Или рапорты пишут.

— Знаю. Читал. — Морщины у глаз легли ловко, обжито. — Ваши рапорты, к слову, у нас в канцелярии по рукам ходят. Как запрещённая литература, под столом. «Каллиграфический бунт» — так и прозвали… Матвей Петрович, я не отниму много времени. Я приехал смотреть турнир и — не скрою — вас. Спецрежим, Опекунский совет, вся эта возня… — он поморщился, как от кислого. — Я в этой возне, представьте, на вашей стороне. Человека, который в сорок пять сам, без наставников, дошёл до четвёртой грани, надо не в клетку сажать. У него надо учиться. Я так в докладе и написал.

— Смелый доклад.

— Скучный, — поправил он. — Правда вообще скучная, Матвей Петрович, за то её и не любят… Ладно. Не буду вас держать — у вас, судя по лицам ваших кадетов, ещё сто дел. Одно скажу на прощание.

Он чуть наклонился. Не заговорщицки — по-стариковски, как наклоняются, чтобы не кричать через плац.

— Побеждайте. Просто побеждайте, и никакой Совет вам ничего не сделает. А если понадобится помощь — настоящая, не бумажная, — найдите меня. Я тут до конца турнира.

И пошёл себе — лёгкой походкой человека, у которого нигде не жмёт. По дороге кивнул Лукичу, и Лукич — Лукич! — вытянулся и снял шапку.

Печка моя под рёбрами лежала смирно. Узы молчали. Человек как человек — открытый, спокойный, с ясными серыми глазами. За тридцать лет службы я таких встречал двоих, ну троих. И всем им я бы доверил спину.

Вот только Аглая, стоявшая в трёх шагах, почему-то сняла очки. Протёрла. И надела снова.

— Что? — спросил я её, когда гость отошёл.

— Ничего. — Она смотрела ему вслед, наморщив нос. — В том-то и дело, что ничего… Походка у него, Матвей Петрович. У всех людей походка что-то говорит. Кто спешит, кто боится, кто болит. А у этого она говорит: я очень давно ничего не боюсь. Совсем. Вообще.

— И что в этом плохого?

— Не знаю. — Она спрятала руки в рукава. — Наверное, ничего. Просто я подумала: а с чего бы человеку — совсем ничего не бояться?

Вопрос повис. Я его тогда, дурак, не поднял.