Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Неделю перед полуфиналом Волохова меня била.

Каждое утро, в шесть, на малом полигоне, до общей тренировки. Называлось это «часовая связка», а по сути было битьё — методичное, с расстановкой, с комментариями.

— Плечо. Опять плечо. Вы им всё говорите за секунду до удара, Сокольцев, хоть объявление вешай.

— Двадцать лет говорило — никто не жаловался.

— Так вам двадцать лет и не противостояли мальчики с шестой гранью и реакцией хорька. — Она опустила учебный клинок и вытерла лоб. Запыхалась, между прочим. Мелочь, а приятно. — Ладно. Для пехоты — сносно. Для личного круга — посмотрим. Но сегодня забудьте, сегодня у вас другая забота.

Забота — это она мягко.

Полуфинал стоял в расписании на четыре пополудни, и академия с утра ходила пьяная без вина. На «Ж» против «А» продали, по слухам, все места, включая те, которых не было: Лукич божился, что видел, как двое второгодков сторговали друг другу подоконник в манеже — за двугривенный, с правом приводить товарища.

— А ставки? — спросил я его.

— Один к пяти на «А», — вздохнул Лукич. — На вас, стало быть, пять к одному. Упали-с. После лабиринта народ в вас поверил, а как пары объявили — обратно засомневался. Озерова боятся. Шестая грань, злой. И это, ваше благородие… — он поскрёб бороду. — Коза утром обе афишки съела. И вашу, и ихнюю. Не разобрал я, что она этим сказать хотела. Первый раз такое.

— Может, голодная была?

— Обижаете. Кормлена-с.

* * *

Регламент полуфинала был простой и подлый, как всё простое.

Малое полевое поле: полтораста шагов на сто, по краям — брустверы, посередине навалены учебные укрытия, стенки, козлы, штабеля. У каждого десятка в тылу — шест с вымпелом. Победа — чужой вымпел или все противники «выведены»: судейские браслеты на запястьях, жгут дара коснулся — браслет почернел, боец выходит. Дары — вполсилы, увечных быть не должно. Должно. Знаю я эти «вполсилы».

Перед выходом я собрал своих в проходе под трибунами. Наверху топала и гудела вся академия — пыль сыпалась с балок нам на плечи.

— Слушать сюда. По граням они сильнее. По личному мастерству — сильнее. Всё?

Пауза. Гриша не выдержал первым:

— Как это — всё?

— А так. Дальше их преимущества кончаются. Их девять человек, и они девять человек. А нас шестеро — и мы один. Работаем от обороны, тянем время, они молодые, злые, у них терпение короткое. Начнут дёргаться — начнут ошибаться. Наша задача до того момента — стоять и не умирать. Мохов!

— Я…

— На тебе фронт. Не геройствуй, просто будь. Ярцева — глаза. Вяземская — расчёт, лёд по флангам. Кречет и Ланской…

Я посмотрел на этих двоих. Они стояли рядом — случайно, просто так построились, — и не грызлись. Уже неделю не грызлись, с самого голема.

— Вы двое — пара. Правый фланг ваш.

— Пара?.. — Гриша покосился на Всеволода. — С ним?

— С ним. Огонь и клинок. Он режет, что ты греешь. Возражения?

— Никак нет, — сказал Всеволод.

— Есть возражение! — сказал Гриша. И тут же: — Отставить возражение. Разрешите уточнение. Если он опять полезет первым…

— Не полезу. Твоя цель — твоя.

— Во. Записали при свидетелях.

Сверху грянул оркестр — фальшиво и воодушевлённо. Пора.

— И последнее. — Я придержал Всеволода за плечо, на полшага, остальные ушли вперёд. — Озеров сегодня будет работать не по тебе. По голове твоей. Языком. Это понятно?

— Понятно.

— Что отвечать будешь?

Он подумал. Честно подумал, я по нити чуял — перебирал.

— Ничего, — сказал он наконец. — Отец говорит: на лай отвечает только эхо. А эхо — это пустое место в горах.

— Годится. Пошли.

* * *

Вышли они красиво, чего уж.

Девять человек в парадной полевой форме, ни складочки, шаг в шаг. Трибуны взревели. Озеров шёл первым — высокий, ладный, подбородок как у памятника. Бурцев за ним — этот шагал тяжело, по-рабочему, и в нашу сторону не смотрел. Остальных я знал в лицо и вполсилы: свита. У свиты грани хорошие, а вот драться за себя, а не за компанию, свита обычно не умеет. Проверим.

Судья поднял флажок. Опустил.

И сразу, с первой же секунды, Озеров начал свой театр.

— Господа! — Голос у него был поставленный, на весь плац. — Прошу внимания! Среди противника — наш бывший товарищ! Просим не бить его больно: он и так наказан — вы видели, с кем он теперь ходит строем?

Трибуны отозвались смехом. Не все — но много, много смеялось.

Всеволод не ответил. Эхо, пустое место в горах. Только нить его у меня в затылке натянулась, как леска при поклёвке, — и осталась натянутой.

Первые десять минут нас давили.

Грамотно давили, надо признать: тройками, с двух сторон, с постоянной сменой. Жгуты даров шли поверх укрытий — вполсилы, ага, у меня над головой доску обуглило, хороша половина. Тюфяк стоял. В его купол прилетало столько, что воздух над ним плыл, как над печкой, — а он стоял, белый, с закушенной губой, и только гудел изредка что-то себе под нос. Я прислушался раз: «мамочки». Ну, значит, порядок. Это у него рабочее.

— Левый фланг, трое, обходят! — Аглая сидела в укрытии, как кукушка в часах, высовывалась на секунду и ныряла. — Софья, лёд на проход!

Лёд лёг. Один из тройки поскользнулся, второй, придержав его, открылся — и гришин жгутик, тонкий, с карандаш, чиркнул его по браслету. Чернота. Минус один.

— Восемь! — заорал Митька с трибуны. Его вопль я узнал бы из тысячи.

Но и нас разменивали. Софью достали на перебежке — обидно, по касательной, дар только мазнул, но браслет судейский оттенков не различает. Она вышла с поля с прямой спиной, села на скамью запасных и достала тетрадь. Даже выбывая, эта девица умудрялась выглядеть так, будто это она ведёт протокол боя. А она и вела, к слову.

Пятеро против восьми.

А потом Озеров взялся за Всеволода всерьёз.

Он не атаковал. Он гулял. Выходил из-за укрытий — картинно, вполоборота к трибунам, — и говорил. Про род, который «сдал наследника в ясли». Про то, как «пахнет приютом — принюхайся, Ланской, теперь и от тебя». Про отца, который «поди уже переписал завещание на кречета — птица надёжнее».

Дрянь говорил, мелкую, липкую. Трибунам нравилось.

И Всеволод пошёл на него.

Я почуял это раньше, чем он шагнул, — нить рванула из общего узла, как конь из упряжки. Пошёл — красиво, быстро, первым клинком выпуска. Ровно так, как от него ждали. Ровно туда, куда его вели: за озеровской спиной, между