Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Государственный, да. Печка моя молчала. Узы молчали. Всё во мне молчало — кроме одной занозы, мелкой и без имени, которую я никак не мог ни выковырять, ни хотя бы нащупать.

Заноза обнаружилась вечером, и звали её Аглая.

Она догнала меня у флигеля, когда я уже взялся за дверь. Постояла. Очки протёрла — это у неё вместо разбега.

— Матвей Петрович. Я про гостя столичного. Вы только не смейтесь.

— Не буду.

— Я за ним весь этап смотрела. Ну, посматривала. Все же болели: кто за нас, кто против, у людей же видно… по наклону видно, по рукам. — Она замолчала, подбирая. — А он не болел.

— Может, ему всё равно?

— Не-а. Не всё равно. Он… записывал. Не в книжечку, глазами. Знаете, как приёмщик на складе: считает мешки и не радуется мешкам. Мы прошли голема — все вскочили, а он чуть наклонился вперёд. На пол-ладони. И всё. Принял в учёт.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Ничего не думаю. — Она насупилась. — В том и беда, что ничего. Свет у него обыкновенный, тусклый даже — ну так возраст, у пожилых у всех тускнеет. Придраться не к чему. А только я, когда на него смотрю, всё время вспоминаю, как мы вымпел брали. Помните? Зубы — вот они, а ты стоишь и веришь, что картинка.

— Помню.

— Вот. Только там я знала, что морок. А тут — не знаю. Может, никакой не морок. Может, правда хороший человек. — Она поправила очки и закончила совсем тихо: — Я карточку на него заводить не стала. Не за что. Я просто… страничку заложила. Пустую. На всякий случай.

— Заложи, — сказал я. — Пустые странички, Ярцева, иногда самые нужные в тетради.

* * *

А ночью, не спалось мне, я сходил к доске приказов — и нашёл вторую занозу.

Сетку личных кругов вывесили после этапа. Личные круги — это для кадетов забава: год на год, грань на грань, всё по категориям, всё расписано от века. Я в этих кругах не значился и значиться не мог: наставник, взрослый, не тот зачёт.

Значился.

Отдельной строкой, внизу листа, слегка даже стыдливо: «Вне категорий, по особому представлению коллегии — одарённый Сокольцев М. П.». И пары мне подобраны: сперва круг с лучшими из старших, а дальше — «по усмотрению коллегии».

Волохова возникла рядом бесшумно — она, по-моему, у этой доски дежурит.

— Уже видели, значит.

— Вижу. «По особому представлению». Чьему — не написано.

— А оно никогда не написано. — Она встала рядом, руки на груди. — Отказаться можете: наставник в личном зачёте — дело добровольное. Только учтите, как это ляжет в опекунскую бумагу. «Уклонился». «Не справляется с публичным испытанием». Им ведь всё равно, что писать, лишь бы глагол был подходящий.

— А если пойду и проиграю мальчишке с шестой гранью — глагол будет ещё лучше. «Переоценил». «Выдохся».

— Именно. Вилка. — Она посмотрела на меня сбоку. — И что решаете?

Я перечитал строку. «Вне категорий». Ишь ты. Всю жизнь прожил по категориям — чин, срок выслуги, размер сапог, — а на пятом десятке вышел вон из всех списков.

— Пойду, — сказал я. — Хотят цирка — будет им цирк. Одна поправка: клоуна они выбрали не того. Я, Ольга Дмитриевна, в цирке не клоуном работал. Я работал тем, который тигров заносит.

Она хмыкнула. У неё это высшая степень одобрения, я выучил.

— Тогда с завтрашнего дня — часовая связка по утрам, до общей. Против меня. Тигров, говорите… Посмотрим, как вы утренних тигров заносите.

* * *

Домой я попал к одиннадцати. Думал — спят. Куда там.

Варя сидела за столом над учебником, но по глазам было видно: буквы там давно кончились. Митька делал вид, что чинит перо. Даже Алёнка высунулась из-за занавески — в рубашке, с косичкой набок.

— Ну? — сказал я. — Чего не спим? Завтра всем вставать.

— Пап. — Варя закрыла учебник. — Там на трибунах говорили… когда вы голема свалили… один дядька сказал: «Это что ж за дар такой, что шестеро как один человек?» А второй ему: «Это не дар, это школа». Они чуть не поругались. Так дар или школа?

— Школа, — сказал я. — Дар только клей. А склеивать надо что-то, дочка. Пустоту не склеишь.

— Я так и знала. — Она кивнула с достоинством и посмотрела на Митьку. Митька засопел.

— Бать… а Лукич тебе про гривенник…

— Сказал.

— Я отдам! Я ж не для себя! Я посчитал: один к двадцати пяти, это же с гривенника два с полтиной!.. — Он осёкся под моим взглядом и закончил шёпотом: — Я в тебя верил, между прочим.

— Верь на здоровье. Бесплатно. А завтраки чтоб ел. Боец, который не ест, — это не боец, а обуза строю. Ясно?

— Ясно…

— Спать.

Алёнка, проходя мимо, дёрнула меня за рукав:

— Пап. А герань я Всеволоду полила сама. Он сегодня заслужил, а до вечера бы не дожила.

— Кто? Герань или заслуга?

— Оба, — сказала Алёнка и утопала.

* * *

Полуфинальные пары вывесили наутро.

Я стоял перед доской и читал короткую строчку, и строчка эта не менялась, сколько ни читай: «Командный полуфинал. Десяток "Ж" — десяток "А"».

По регламенту — я специально поднял регламент — первое время идёт с четвёртым, второе с третьим. Так писано, так все годы игралось. А тут первый — с третьим, и никаких объяснений: «по решению коллегии, в интересах зрелищности».

В интересах зрелищности, значит. Те же руки, тот же почерк. Кто-то очень хотел посмотреть на нас против лучших — до финала, пораньше, пока не окрепли.

Рядом встал Всеволод. Прочёл. Лицо у него не изменилось — у них, у Ланских, лица меняются два раза в жизни, на крестинах и на присяге. Только желвак прошёл по скуле, один, как тень от облака.

— Состав «А» на полуфинал уже подан, — сказал он ровно. — Я посмотрел в канцелярии. Озеров первым номером. Бурцев — вторым.

— Твои бывшие.

— Мои бывшие. — Он помолчал. — Господин наставник. Разрешите вопрос. Вы меня в этом бою… прятать будете?

Я повернулся к нему. Восемнадцать лет. Из списков — вычеркнут ночью, свои же вычеркнули, до всякого прошения. И вот теперь эти свои ждут его по ту сторону барьера, и вся академия сядет смотреть, как перебежчику объясняют, кто он теперь.

— Прятать? — сказал я. — Нет, кадет. Я тебя строить буду. А это, как ты уже, надеюсь, понял, — ровно наоборот.