Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

— Врёшь ведь. Обычная она у тебя.

— Наша ле-чеб-на-я, — отрезала она по слогам, как отрезают неучам. — Об неё все лечатся. Гриша вон лечился, когда ты его ругал. Постоял рядом — и ничего. Ты только листья не трогай, поливать я сама приду.

— Понял. Листья не трогаю.

Посидела она. Ногами поболтала — до пола-то не достают. И вдруг искоса, серым Аннушкиным глазом:

— Пап. А ты к дяде ходил?

Оп.

Вот тут меня и окатило — ледяной, колодезной, ведром.

— К какому… дяде, солнышко?

— Ну к тому-у. Старенькому. Который в сером стоит. — И буднично так, будто про соседа со второго этажа, про того, с одышкой. — Ты когда спал, ты с ним разговаривал, я слышала. Ты сердился. А он — нет. Он никогда не сердится, по-моему. Стоит себе и стоит.

Я приподнялся на локте. Мед-лен-но. Её спугнёшь — замкнётся на неделю, проверено.

— А ты его… часто видишь?

— Не-а. Когда сплю только. Ну и один раз наяву чуть-чуточки — когда Варьку держала, помнишь? — Нос наморщила. — Он тогда посмотрел на меня и сказал «не бойся». А я чего. Я и не боялась. Он же наш.

Наш.

Господи ты боже мой. Семь. Лет. Девчонке.

— Так, солнышко, слушай сюда. Дядя, может, и наш. Но сама с ним — ни полсловечка. Увидишь — молчок и уходи. А мне рассказывай. Всё и всегда. Договор?

— Договор. — Спрыгнула, дотопала до двери. Обернулась, ладошка на косяке. — Пап. А он тебе про тётю говорил? Хотел, я точно знаю. Он когда про тебя думает — он всегда немножечко и про неё.

И утопала. Скрипнула дверь, протопали башмачки, где-то в коридоре Глузман распекал сестру за сквозняк.

А я лежал и смотрел в потолок. И трещина-Скуратов складывалась с соседками во что-то такое, чего мне читать совсем не хотелось.

Тетрадь. «Не всё прочёл». Ладно, служивый. Дома перечитаю. С лупой. По листу.

Через десять минут явился Глузман. Пульс пощупал, в глаза посветил своей стекляшкой, хмыкнул раза три с нарастающей злостью — и огласил: трое суток лазарета. Увольнительная? Какая увольнительная. Вот эта? И порвал её у меня на глазах. На четыре части, со вкусом, как гурман курицу.

К вечеру потянулся десяток. По одному тянулись, конспираторы. Тюфяк, оказывается, «мимо шёл» — с двумя фунтами яблок мимо шёл, бывает. Софья зашла «уточнить расписание» — то самое, которое сама составляла и сама же переписывала начисто. Аглая — та даже не притворялась: пришла, села, вытащила иголку и принялась штопать мой рукав. Рукав, между прочим, был порван, а я и не знал. Командир, называется.

Гриша припёрся последним. Встал у двери — и давай её плечом подпирать, архитектор.

— Ну? Долго стоять собрался? Койка не рухнет, иди уж.

Сел. На самый краешек, на полтора вершка, как в чужом доме садятся.

— Это из-за меня всё. Канал мой. Я ж чувствовал, что тянет… ещё на той неделе, только думал — покажется, пройдёт…

— Стоп.

— …я ж не хотел, Матвей Петрович, я…

— Кречет! Стоп, я сказал. — Пришлось приподняться. — Докладывай по форме, раз пришёл. Выброс давал?

— Никак нет…

— Связь рвал?

— Да нет же!

— Ну и всё. Вина твоя тогда — как на телеге рессоры. — Моргнул. Телегу вспомнил, как барича катали, — уголок рта дёрнулся. То-то. — Канал у тебя растёт, дурень ты огненный. Быстрее хозяина растёт, вот и жмёт. Это не грех. Это погода такая. А по погоде что делают?

— Чего делают…

— Одеваются по ней. Вот и будем учиться. С завтрева.

— А если опять?..

— А на «опять» есть я. И тетрадка есть, Аглаина, — ты в ней, к слову, на почётном месте. Жирным нарисован, с завитушками.

— Утеши-и-ли…

А плечи-то распрямились. Видел я эти плечи. У двери он ещё потоптался, поскрёб затылок:

— Матвей Петрович. А чего она… Ярцева-то… чего она меня жирным, а?

— А ты возьми да спроси.

— Ага, спроси. Она ж очками зырк — и забыл, чего спрашивал.

Ушёл наконец. А я лежал и пережёвывал одну мыслишку, поганую и настырную: крючок-то его сегодня не просто тянул. Через МЕНЯ тянул. Как через колодец, до самого дна ведром грёб. Такого в хрониках нет — Аглаины слова. Либо нет. Либо было. На вырванной странице.

Про Сычёва Глузману я сказал одно:

— Написал ему. Что не приеду.

— Вот и славно. Напишите ещё: лежу, мол, лечусь, начальство — зверь. Всё чистая правда, заметьте.

Написал, куда деваться. Ответ приполз через два дня, и был он… н-да.

«И не торопитесь, ваше благородие. Тут у нас после вашего запроса зашевелилось нехорошее — двое приезжих про вас выспрашивали, с виду казённые, а бумаг не показали. Я им про пчёл рассказал. Часа полтора рассказывал, пока не ушли. Лежите пока. Сам к вам выберусь, как мёд продам».

Про пчёл. Полтора часа. Ай да Фомич, ай да школа старая.

А если по сути — я и доехать не успел, а вокруг старика уже казённые трутся. Без бумаг. Быстро, черти, работают… И знаете, что смешно? Это была лучшая новость за неделю. Раз зашевелились — значит, журналы не пыль. Значит, жжётся в них что-то. До сих пор жжётся.

* * *

Выписали меня аккурат к субботе. А в субботу у нас дома был праздник, и какой.

Варя принесла из учебной части первую свою «пятёрку». По аспектной практике, между прочим, — по молниям то есть, — и не просто пятёрку, а с припиской наставницы: «Выдающийся контроль для первого года». Приписку эту Митька за вечер прочёл вслух раз шесть. Гостям, которых не было, соседям через стенку и один раз, кажется, герани.

— Ты понимаешь, — втолковывал он Алёнке, — «выдающийся» — это как «отлично», только ещё отличнее! Это у них там самое главное слово!

— У Варьки волосы дыбом стояли, — сообщила Алёнка. — Красивые.

— Это статика, — важно сказала Варя, но уши у неё сияли. — Контролируемая. Пап, а нас на турнир смотреть пустят? Первогодкам можно?

— Пустят. Вы, главное, болейте потише — а то знаю я вас, семейство. Митька в прошлый раз на кулачках у гимназии так болел, что сам получил.

— Один раз было-то!

Сидели допоздна. Варя про девчонок своих рассказывала, Митька хвастал, что его в гимназии теперь зовут «тот, у которого сеструха — молния», и по такому случаю уже дважды не били. Я кивал. Слушал. А сам нет-нет да и на комод — там, под бельём, тетрадь лежала.

Дождался, пока угомонятся. Сел с лампой.

«Ты не всё прочёл».