Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

наука умалчивает». Потом Всеволода укачало. Вот честное слово: человек фамильной техникой перехватывает арбалетный болт, а на подводе по колдобинам — зелёный, как Софьин лёд.

— Первый раз, что ли, на телеге? — не поверил Гриша.

— В экипаже рессоры, — сдавленно объяснил Всеволод. — Я не знал, что бывает… вот так.

— Многого ты не знал, барич. Держись за ларь. И это, если чего — за борт, не на меня.

— Спасибо. Учту.

Аглая всю дорогу писала в тетрадке. Я заглянул: она зарисовывала, как сидит зелёный Ланской. Подпись: «Кадет Л. Первое столкновение с народным транспортом». Художница. Пусть её — для истории.

Мельница стояла верстах в семи, на дальнем конце острова, где коса переходит в камыши. Место, доложу вам… Гнилой ручей он и есть Гнилой ручей: вода тёмная, ольха корявая, запруда затянута ряской. Мельник — дед Игнат, сухонький, в муке по брови — встретил нас так, будто мы приехали его арестовывать. Оттаял только на Алёнкиной герани… тьфу, то есть на Тюфяке: тот с ходу углядел, что у мельницы ось стонет, и полез чинить, не дожидаясь команды. Купеческого сына мельник опознал сразу — по хватке.

— Свои, стало быть, — решил дед и повёл показывать хозяйство.

Хозяйство как хозяйство. Жёрнов, лари, запруда. Мука в ларях — я растёр щепоть, понюхал: обычная. А вот у дальнего ларя, того, что ближе к запруде, щепоть на языке отозвалась горечью. Слабой, дальней, как полынь через два поля. И печка моя под рёбрами — до того дремавшая — приподняла голову.

— Аглая.

Она уже стояла у запруды. Не у ларя — у запруды, шагах в двадцати, и смотрела на воду поверх очков.

— Тут шов, Матвей Петрович.

— Вижу, что шов… — Шов я и сам чуял, теперь-то. Тонкий, старый, под водой у самой плотины. — Что с ним не так?

— А то, что он штопаный. — Она обернулась. — Причём не по-казённому штопаный. Казённые швы я видела, у них стежок ровный, машинный. А тут… тут как рану зашили, а потом. Потом кто-то шовчик-то и подпорол. Аккуратненько. С краю. И в подпоротое вставил…

— Петлю, — сказал я.

Слово это у меня выговорилось само, и было оно холодное, как колодезная цепь. Петля. Как на одиннадцатом-бис, где шов «открыли изнутри», где вместо четырёх швов стало девять, где Крысодав.

— Ага, — тихо сказала Аглая. — Петлю. Он не рвётся, понимаете? Он открывается. Как калитка. Кто-то ходит через него и прикрывает за собой. А когда приоткрыто — сквозит. Вот вам и горькая мука: изнанкой тянет, партиями. Когда калитка прикрыта — мука как мука.

Дед Игнат, слушавший всё это с открытым ртом, перекрестился на жёрнов.

— Это чего ж выходит… по моей мельнице — ходют?!

— Ходют, дед, — сказал я. — Вопрос — кто и куда. Ярцева, ищи след.

Она нашла. У левой опоры плотины, где брёвна держат насыпь. Постояла там, наклонив голову, — и стала белая поверх веснушек.

— Он, — сказала она. — Тот же. Дыра выгоревшая. Только тут след двойной, Матвей Петрович. Один старый, месяца два ему. А второй…

— Ну?

— Второй свежий. Недели нет. — Она сглотнула. — Он был здесь недавно. Дважды был. Он сюда… ходит.

Стало тихо, только вода шумела на сливе. Гриша без команды встал так, чтобы видеть подход от камышей. Всеволод — зеркалом, к дороге. Даже не переглянулись. Растёт десяток, между прочим. Не по граням растёт — по повадке.

— Так, — сказал я. — Карточка вторая. Рисуй, датируй. А мы пока эту калитку… заколотим.

* * *

Легко сказать — заколотим.

Штопать шов — это вам не заплатку на штаны ставить, хотя по ощущению похоже: тянешь своё, живое, через край дыры и крепишь стежком воли. На зачёте мы штопали вчетвером под присмотром, и то я потом сутки лежал. А тут шов был с секретом: у самой петли он сопротивлялся. Не хотел закрываться. Его учили быть открытым, если по-простому.

— По очереди, — распорядился я. — Кречет — греешь кромку, без фанатизма. Вяземская — лёд на слив, чтоб водой не мешало. Мохов — держишь насыпь, не дай бог поплывёт. Ланской…

— Понял. Прикрываю Кречета.

— Учится же, — пробормотал Гриша. Почти без яда, отметим в журнале.

Работали часа три. Кромку я стянул, петлю распустил — вот это было самое поганое: петля, зараза, была вязана даром, чужим, холодным, и когда я её рвал, меня будто той же колодезной цепью по хребту перетянули. В глазах побелело. Кровь из носа пошла — привычно уже, дело житейское, Аглая только молча подала платок. У неё их теперь запас, у Аглаи. На меня.

А когда последний стежок лёг — печка моя ухнула, развернулась, и я почуял то самое, знакомое по прошлым разам: русло стало шире. Опять. В ушах зазвенело, земля качнулась — Тюфяк поймал за локоть, удержал.

— Матвей Петрович?!

— Норма… — Я проморгался. — Грань, кажется, четвёртая. Потом проверим, не до неё.

Врал. До неё, конечно. Четвёртая грань за два месяца — это уже не «аномалия», это галоп. И радости в этом галопе было мало: каждый скачок я оплачивал кровью, а кто предъявит счёт в конце — про то думать не хотелось. Глузману, опять же, придётся сдаваться. Он меня за такие фокусы обещал перевести на казённый кисель. Пожизненно.

Дед Игнат к вечеру напёк нам лепёшек из «правильной» муки — доказать, что может. Мог, дед. Лепёшки улетели, как турнирные ставки у Лукича.

* * *

Глузману я сдался в понедельник с утра. Сам пришёл — знал, что если не приду, он узнает от Аглаи, и тогда к киселю добавится клизма. Из принципа.

Он померил, помолчал, померил ещё раз. Пластина в его руках показывала то, что показывала.

— Четвёртая, — сказал он наконец. — За два месяца — четвёртая. Вы понимаете, что люди к четвёртой идут лет по десять?

— Понимаю. Я тороплюсь.

— Он торопится… — Глузман снял пенсне и посмотрел на меня голыми, усталыми глазами. Без пенсне он был старше лет на десять и злее не был вовсе. — Сокольцев. Я вам скажу одну вещь, только вы её не для спора послушайте, а просто послушайте. Канал — он как жила рудная: сколько ни расширяй, порода вокруг остаётся породой. У всех. А у вас порода… подаётся. Русло растёт под поток, понимаете? Я такого не видел никогда, и в литературе этого нет. И когда я чего-то не вижу в литературе, я, старый дурак, пугаюсь. Потому что не бывает бесплатного, ясно вам? Где-то это всё записывается. И однажды предъявится — разом.

— Знаю, Наум Маркович.

— Знает он… — Пенсне вернулось на нос. —