Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Не бумажный разговор, значит, Фомич.

Я посидел ещё, послушал, как за стенкой Варя гоняет Митьку по латыни, а Алёнка поёт герани что-то воспитательное. Семья. Живая, тёплая, вся тут.

Вот за этим разговором, чуяло моё сердце, и начнётся настоящее.

Ну что ж. Увольнительная у меня в четверг.

Глава 16. Серое место

В четверг я к Сычёву не поехал.

Не потому, что передумал. Потому что в среду меня вынесли с полигона ногами вперёд, и увольнительную мою Глузман порвал лично, с наслаждением, на четыре части.

Но по порядку.

* * *

В среду мы отрабатывали «карусель» на шестерых. Это когда строй перестраивается под обстрелом, не размыкая связи, — на зачёте нас четверо крутило её со скрипом, а теперь шестеро, и Волохова гоняла нас до звона: перед турниром «карусель» — наш главный козырь.

И шло ведь хорошо. Вот что обидно — шло хорошо. Нити лежали ровно, Всеволод наконец-то перестал дёргать связку на себя, Аглая командовала перестроение раньше, чем я успевал подумать…

А потом Гришина нить дала клина.

Не порвалась, нет. Хуже: она вдруг потянула. Сама. Я стоял узлом, через меня шли все шестеро, — и гришин канал ни с того ни с сего засосал из общей связи столько, что у меня в глазах потемнело. Крючок его — тот самый, который Аглая рисует жирным, — сработал, как насос. Парень и сам перепугался: я услышал его «ой» одновременно ушами и нутром.

— Рви строй! — скомандовал я. Хотел скомандовать. На середине слова полигон сложился пополам, как лист бумаги, и меня утянуло в белые мухи.

Последнее, что помню, — Тюфякова ручища под затылком и Аглаин голос, звонкий от страха: «Носилки! Да не так, за тот конец!..»

А потом стало серо.

* * *

Серое место я к тому времени видел дважды, оба раза — краем, в бреду. Теперь я стоял в нём, как стоят в поле.

Мгла — ровная, без верха и низа. Под ногами что-то есть, но смотреть на это «что-то» не хочется, глаз соскальзывает. Тихо так, как не бывает: тишина не пустая, а… несущая. Как провод под током.

И он был здесь.

Ближе, чем в прошлый раз. Уже не силуэт на краю зрения — фигура шагах в двадцати. Человек. Высокий, в долгополом — не то шинель, не то ряса, во мгле не разберёшь. Стоял он ко мне вполоборота, как стоят часовые, которым устав не велит поворачиваться на каждый шорох. И усталость от него шла такая, что её было слышно. Не видно — слышно. Тысячелетняя усталость, ровная, как гул той двери.

Я сделал шаг. Мгла подалась нехотя, как вода по грудь.

— Здорово, служивый, — сказал я. Голос ушёл в серое без эха.

Он повернул голову. Медленно. Лица я не разглядел — не потому, что темно, а потому, что мгла его лицо как бы… не отдавала. Но глаза были. Усталые, старые, живые.

— Знаменосец, — сказал он.

Слово упало тяжело, по слогам. Он вообще говорил так, будто каждое слово поднимал со дна: с паузами, с трудом. Я потом прикинул — на всё про всё, на весь наш разговор, слов у него ушло меньше, чем у Лукича на одно приветствие.

— Так меня тут зовут, я уже понял. Ты кто?

Молчание. Долгое. Мгла вокруг него чуть шевелилась — как шевелится воздух над свечой.

— Часовой.

— Это я тоже понял. Пост сдать некому?

Что-то дрогнуло в серых глазах. Может, смех. Может, то, что от смеха остаётся через тысячу лет.

— Некому… было.

«Было». Я это слово поймал и спрятал — потом обдумаю. А пока спросил главное, за чем, похоже, меня сюда и пускало:

— Кто ходит по швам? По мельницам, по секторам. Кто петли вяжет?

Пауза. Длинная, в десять моих вдохов.

— Сеятель, — сказал часовой. — Ходит по швам. Давно.

— Зачем?

— Сад.

Я подождал продолжения. Продолжения не подвезли. У нас в полку был один такой собеседник, ефрейтор Гнутый, — из него слова тянули всем взводом, вожжами. Так тот хоть махоркой делился.

— Какой, — говорю, — ещё сад?

— Сеет. Ждёт. Сад… почти созрел.

— Да ЧТО созрело-то?! — Тут меня, признаться, начало разбирать. Стою посреди киселя этого серого, беседую не пойми с кем, а он мне цедит по слову в год, и каждое — боком. — Толком можешь, а?

Мгла качнулась. А он уже и не на меня смотрел — сквозь. Туда, где в сером угадывалось… не знаю я, что там угадывалось. Знаю, что затылку моему хватило: волосы шевельнулись, все восемь, которые ещё мои.

— Спроси у своих мёртвых.

— Чего?..

— Она писала. Ты не всё прочёл.

Она. Писала.

Аннушка, тетрадь. Да я ж её трижды, каждую страницу, каждую помарку…

Каждую ли?

— Ладно. Прочту, — сказал я. Горло отчего-то было сухое, хотя какое во сне горло. — Теперь про моё. Мне велено беречь четвёртого. Кто он?

И вот тут он повернулся. Весь, целиком, впервые за разговор — и мгла вроде посветлела на полтона. А может, вру. Может, почудилось, поди в этом киселе разбери.

— Он уже рядом. Он сам тебя выбрал.

— Тьфу ты. Это не ответ, служивый. Рядом у меня шестеро кадетов да своих трое. КТО?

— Сам. Выбрал. — С нажимом, по слогам — так бестолковому новобранцу третий раз объясняют, где у винтовки приклад. — Поймёшь. Когда придут за ним — поймёшь.

— Когда придут? Кто придёт?! Слышь, часовой… ты мне брось загадками на посту!..

Куда там. Серое уже выпихивало меня — мягко, непреклонно, как вода пробку. Ори не ори. Последнее, что я услышал, — тихое, почти неразличимое, и было это сказано уже не по-уставному, а по-человечески:

— Береги их всех, Знаменосец. Я вот… не уберёг.

* * *

Проснулся я от запаха герани.

Именно герани, не карболки, — вот что странно-то. Карболкой в лазарете разит всегда, к ней нос привыкает за час. А герань… герань тут откуда?

Разлепил глаза. Потолок знакомый до отвращения — я по этому потолку скоро экскурсии водить смогу. Трещины вон по именам звать начну: та, кривая, что через весь угол, — вылитый Скуратов.

Загадка герани сидела на табурете у койки. С горшком на коленях. Торжественная, как на параде.

— Ты чего тут? Кто пустил-то тебя?

— Наум Маркович. Сказал: пять минут, и чтоб без рёву. А я и не реву, вот ещё. — Горшок перекочевал на тумбочку, потом маленькие руки поправили мне одеяло. С подтыком