Колдуны - Фигль-Мигль

департамента экономии Госсовета. (Был Государственный совет богоугодным заведением – с министром или губернатором делается удар, тогда его переводят в Госсовет, – а стал едва ли не исправительным домом.) Он и там не успокоился! Оставшись ходатаем крупных сахарозаводчиков, он неустанно продвигал указы в их пользу, тиранил собственный департамент, нахальничал в Госсовете, бесцеремонно подавляя и перекрикивая противников, – некоторые из членов были так возмущены его ухватками, что уклонялись от участия в прениях. Он умудрился приобрести влияние и на министра финансов, и на государственного контролёра, и на министра госимуществ – а ведь это были не мальчики и не марионетки: Бунге, Сольский, Михаил Островский. Абаза не досидел в этом кресле до смерти только потому, что Витте разоблачил его участие в биржевой игре на понижение курса кредитного рубля, да и то прилично удалился, а не был вышвырнут. И он никогда, никогда не переставал меня ненавидеть.

«Это вы, Константин Петрович, от Небрата ждёте, что он проиграет и тихо уберётся? В Госсовет? Ха-ха. Интересно, зачем он приходил?»

Не успел я сказать, что мы получим ответ на этот вопрос, изучив приглянувшуюся Шперберу папку (я её запомнил), как появился следующий посетитель, а за ним – собственною персоной Фомин с требованием немедленно составить план межведомственного взаимодействия, и пошла обычная круговерть.

Отличием и главным достоинством Комиссии по соглашению было то, что здесь работали все и помногу. Штат был невелик, и у Васи исчезла возможность перекладывать свою работу на другого. Вася, говорил я ему, утешая, работу ты переложишь, но ответственность – вряд ли.

Недостатком же можно было счесть неиссякающий поток жалобщиков.

Любой чиновник предпочитает работать с бумагами, и живые люди пугают его. В известных чинах поневоле приходится принимать просителей (не говорю уже о лавине писем), и это безрадостное занятие. Люди мерзки! И не перестают таковыми быть, когда правда за ними. Обиженный маленький человек, маленькое в котором прежде всего сердце, – всё тот же лгущий сервильный негодяй, смиренная дрянь, ждущая взмаха волшебной палочки. Он не изменится только из-за того, что его обидели. Даже если они не просят о несбыточном или незаконном (как правило, просят), большинству помочь нельзя, потому что их беды заключаются в них самих.

Фомину тем временем приходилось отражать атаки межведомственной рабочей группы.

Нельзя было ожидать, что министерства и многоразличные службы сдадутся без боя. Бились они не за своих людей, а за свои прерогативы, но люди стали оружием. В сумятице первых пореформенных недель никто не знал, как далеко можно зайти, и поиск союзников начинали с поисков общего врага. Общий враг был налицо – Жандармский корпус, но в ту сторону даже глядеть было страшно, и пугалом и громоотводом стали мы, Комиссия по соглашению.

К нам приходили гонцы и парламентёры, и с кем-то, кто стоял за их спинами, Фомин время от времени обедал. Вокруг Комиссии возник зловещий ореол, и хотя видевшие воочию Евгения Петровича и его штат поднимали, должно быть, недоверчиво брови и улыбались, слухи росли, а страшные истории множились.

У меня не было сомнений, что Беркутов/Петухов начнёт мстить – причём не Шперберу (руки коротки), а Васе, свидетелю унижения. Так оно и вышло. Недели не прошло, как Лёва Вражкин появился в нашем кабинетике.

– Послушай, Васнецов, на тебя донос.

Они перешли на «ты» (безотчётно, бездумно, как домашнее животное входит в открытую дверь, Вася говорил «ты» сослуживцу и почти ровеснику, и Вражкин капитулировал именно перед этой бездумностью), но теплоты в их отношения это не добавило. И даже напротив.

– От кого?

– От кого, от челобитчика. – Вражкин заглянул в бумагу, которую держал наготове. – «Проявил несовместимое с должностью предубеждение. Высмеивал мои печали».

– Он так говорит?

– Он так пишет. Это значительно хуже.

– Э?..

– Беркутов. Звенит звоночек?

Васе пришлось признать, что звенит.

Лев Александрович холодно – это был особый, отстранённый и всё же недоброжелательный холод естествоиспытателя – улыбнулся. Вася закрыл глаза.

Служебные заботы и жизнь в соседних кабинетах их не сблизили.

Вражкин должен был радоваться, получив завидную и отвечающую его склонностям должность, но он не умел радоваться. Свои обязанности он выполнял аккуратно и без труда, карьера перед ним расстилалась прекрасная – а рот сжимался всё плотнее, и каждый, видя эти тонкие губы и внимательные глаза, ловил себя на желании отвернуться.

Я знал множество карьеристов самых разных толков; среди них были интриганы, игроки и полуавтоматы, те, для кого служба была всей жизнью, и те, кто служил, потому что это был единственный способ достичь той жизни, о которой мечталось, и даже потерянные, несчастные люди, которые так давно тянули лямку, что сами позабыли, ради чего; румяные, пышущие здоровьем и благодушием; жёлтые, изглоданные подозрениями и завистью; Лёва Вражкин, когда я пытался налепить ему ярлык, дёргался и ускользал. Это оказался человек, о котором нельзя было просто сказать: он хочет денег, он хочет власти и положения. Наверное, он всего этого хотел, но как-то не по-настоящему, как-то вполсилы, словно дал себя убедить, но не возжелал нутром, животом, всем собою.

– Это не я! Это Шпербер.

– Шпербер здесь не работает. Ты не сможешь доказать, что он вообще здесь был. Он здесь, кстати, был? И что делал?

«Рылся в служебных документах», – подумали мы с Васей одновременно.

– К Фоме приходил. А сюда так заглянул, на крики.

«Почему жалобой занимается Вражкин?» – спросил я.

– Да, Лёва, а причём здесь ты? Жалобы от граждан у Шаховской.

– А Беркутов уже не простой гражданин. Его вернули.

Вася опешил.

– Как это вернули? На прежнее место? В прокуратуру?

«Он сотрёт нас в порошок».

«Болезни адовы обыдоша мя… Тереть надорвётся».

– Почему в прокуратуру? Он из Комитета по печати.

– И так быкует?

– Васнецов, он быкует не потому, что за ним стоит должность, или связи, или папа с деньгами. Он быкует, потому что он бык. Был бы бомжом – быковал на помойках. Гонял других бомжей и дворников.

– И что теперь делать?

– Объяснительную писать, – сказал Вражкин устало. – И не впутывай ты Небрата, не создавай себе лишних сложностей.

– Я не тупой, – сказал Вася с возмущением. – Я только думаю, что ты мог бы и сам урегулировать, без лишних бумажек. И я напишу! Он меня едва не убил!

– Ты это заснял?

– Мне было некогда изображать чёртова военного корреспондента!

– Разумеется. Ну, ты видишь, как оно выглядит. Доказательств нет, свидетелей всё равно что нет. Зафиксированные побои – и те отсутствуют.

– …А если бы были незафиксированные?

– Незафиксированные никому не нужны. Но у тебя даже этого нет. Трудно было под кулак подставиться и потом быстренько сбегать в травму?

– Да, трудно. После такого кулака своими ногами уже никуда не побежишь.

– Ну и замечательно. Тяжкие телесные – уже предмет для переговоров.

– Страшный ты, Вражкин, человек, – сказал на это Вася. – Будет тебе объяснение.

Casus Беркутова долго был единственным случаем восстановления, и в этом качестве вошёл в анналы Комиссии. Каждой канцелярии необходимо собрание собственных анекдотов, примет и ритуалов (и да, предрассудков! привидений! скелетов в шкафах!) – всего, что наполнит настоящую жизнь дыханием прошлой. Прошлое обладает огромной созидающей силой. Более того, оно всему придаёт вес. Шкаф со скелетами, хотя скелет сам по себе весит немного, много меньше трупа, куда труднее