Колдуны - Фигль-Мигль

«Без обид, без обид», – благодушно пропел он высунувшемуся из своего закутка Васе – и свидетели в ужасе затаили дыхание. (О да, свидетелям будет о чём вспомнить у камелька долгими зимними вечерами.)

Он отчаянно переигрывал, от актёрства его веяло чем-то даже для меня древним, старомосковскими завываниями; где надо было декламировать, он вопил, где надо говорить – декламировал, помещал руку – в воздухе, ногу – на паркете, словно они были предметы сами по себе, отдельные от тела и управляемые посредством сложной и не до конца им изученной машинерии.

И самого его брало чуть ли не отвращение. Он лицедействовал без души, зато почти в гневе на кого-то, заставившего его паясничать.

Но история с жалобой и её отзывом и вполовину не была такой загадочно-зловещей (мутной, как говорили и Вася, и Вражкин, и вообще любой, кто желал высказаться; даже я вместо первоначального темна вода во облацех стал так говорить и думать, чувствуя, что слово подходит как нельзя лучше), такой мутной, как история с восстановлением Беркутова в правах. Фомин ни с кем из подчинённых этого не обсуждал: что одно показало, как он был оскорблён и унижен.

Боюсь, ему открыто приказали.

Над Евгением Петровичем были начальники повыше – он это знал, мы это знали, – но прежде с ним не обращались как с безропотным орудием, как с «чего изволите»; ему позволяли – да что позволяли, поощряли – чувствовать себя полноправным деятелем, и ужас неожиданного, незаслуженного падения у всех на глазах его оглушил.

«Он это переживёт».

«Главное, Вася, чтобы мы это пережили. С наименьшими потерями».

«Вы это мне говорите! Небрат берёт за горло! Этот теперь будет брать за горло! А Фоме хоть бы хны!»

«Вовсе не хны. Он очень расстроен».

«Что с того, что он расстроен! Через неделю забудет, как и почему расстраивался! Я же и останусь кругом виноват, причём из-за того, что он вовремя не заступился! Кто вообще за меня, горемычного, заступится… Горемычный – правильное слово, Константин Петрович?»

«Ты не горемычный, Вася, ты слабодушный. Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Прекрати ныть? Мужайся? От мужа неправедна избавиши мя?»

«Да это уж ясно, что пальцем не шевельнёте. – Он ощутимо представил процесс шевеления. – Или что там у вас взамен».

В следующий раз мы увидели Беркутова, когда через несколько дней наша Комиссия почти в полном составе отправилась на презентацию нового журнала, под названием «Традиция», издавать который затеяли под эгидой местного правительства и от щедрот аффилированного со Смольным банка.

Беркутов оказался здесь как представитель Комитета по печати. Он даже что-то говорил, бессмысленно и гладко, как подобает официальному лицу, а после речей прогуливался по залу, снисходительно пожимал руки и явно старался много не пить. Вася держался от него как можно дальше, и сам Беркутов не сделал попытки подойти, хотя разглядел и сердито зыркнул.

«И чего? – сказал мне Вася. – Мечта моей жизни, можно подумать, культурно вечер убить. Я с того раза с Обуховым для себя решил твёрдо: вся культура – только по телевизору. Анонимно! На безопасном расстоянии! Такие деятели, они же сперва подбираются с культурой, а потом ты под следствием за соучастие, и никто, кроме следователя, не знает, в какой момент оно типа началось. Ха! Константин Петрович, вы посмотрите на Шаховскую!»

Не весьма радостный вид был у Екатерины Шаховской, бывшего редактора. «Традиция» вступила в жизнь с размахом и помпой. В мановение руки нашлись главный редактор, молодой человек с репутацией многообещающего, и звёздный состав сотрудников. Публика сразу обратила внимание. (Не всегда восторженное, но это был именно тот живой интерес, которого так не хватало приснопамятным «Вестям района».) Журналисты нового издания держались плотной кучкой, гордо и заносчиво, и Шаховская издали смотрела на них, зная, что они будут писать всё то же, что она, только много хуже, площе, за бо́льшие деньги и овеянные скандальной славой. Я не уверен, что испытываемое ею чувство можно было описать словом «зависть».

Комитет по печати желал назвать своё детище «Устои», молодой человек с репутацией – «Четвёртый Рим»; «Традиция» стала никого не устроившим компромиссом.

По всему миру мальчишки и либеральная журналистика не могут увидеть что-либо, подписанное «устои», без того, чтобы не попытаться их потрясти, и когда Комитету по печати говорили, что не стоит так уж размахивать красной тряпкой, комитет очень резонно отвечал, что, если начинать с трепета перед мальчишками, нет смысла начинать вообще. Молодой редактор, со своей стороны, был не только с репутацией, но и с будущим, будущее подразумевалось не абы какое, и он не хотел впутывать своё потенциально громкое имя в мальчишеские дрязги. Но и название «Четвёртый Рим» звучало не менее вызывающе, пусть это был вызов иного рода и совсем иным лицам адресованный. Комитет по печати углядел в нём отвагу дурного тона или, не приведи бог, шутку и тотчас дал понять, что не потерпит клоунады. Молодой человек заикнулся было о «горячем философском гаерстве», но не на тех напал. И «Традиция» вышла в свет, озаглавленная респектабельно и тускло, – к глухому раздражению обеих сторон.

«Ну, чем займёмся?»

«Ходи, заводи знакомства».

Легко сказать! Присутствующие разбились на группки, и каждую составляли люди, и без того постоянно видевшие друг друга. Они тут же погрузились в припоминание и обсуждение общих дел и знакомых, пустыми глазами глядели на посторонних, так что не столько рыцарство, сколь нежелание торчать одиноким утёсом побудило Васю держаться Вражкина и Шаховской.

Не в таких чинах, чтобы среди чужих чувствовать себя свободно, под бременем обязанности находиться под рукой Фомина на тот маловероятный случай, если Фомин захочет до них дотянуться, и вдобавок полуголодные, мои (наши) подопечные с нетерпением ждали, пока их отпустят, и волей-неволей разговорились.

– Видели editorial? – Шаховская тщательно следила за своим голосом (она учёный, в лупу разглядывающий новое насекомое! у неё вообще нет каких-либо подспудных чувств!), и голос получался таким дистиллированно бесстрастным, что самый наивный человек не смог бы принять это за чистую монету. – Море «вердиктов истории», и ни одной твёрдой даты.

– И как, по-твоему, нужно писать об истории?

– Для начала – выслушать хорошо информированных современников.

– Инсайд, – важно вставил Вася.

– Хорошо информированные современники, – сказал Вражкин, – также чьи-то друзья или враги. Даже если они не будут лгать – а они будут, – беспристрастных среди них нет. Неважно, на каком посту был твой информатор, в чём участвовал и что он тебе рассказывает, – важен лишь он сам. С этого и надо начать. Кто чей родственник. Кто чей любовник. Кто чей человек.

– Какие-то сыскные методы.

– Не «какие-то», а классические. И историк не пользуется ими вовсе не потому, что так уж брезгует сыском. Он не заинтересован в сыске, потому что сам даёт ложные показания. Или занимается укрывательством. Или впрямую соучаствует. Любой из них изучает прошлое, одним глазом глядя в настоящее и сообразуясь с ним. При этом пытаясь убедить других, что в писаной истории, его пера особенно, мы имеем нечто большее, чем сумму личных и партийных взглядов писателя, – те самые «вердикты истории», над которыми ты смеёшься. И смеёшься почему? Может быть, ты сама поступаешь как-то иначе?

Шаховская сдвинула брови:

– Лёва, ты сам