Колдуны - Фигль-Мигль

Его политические взгляды сводились к простому правилу: Бисмарк был там, где была молодёжь. Свита Соло Обухова и потянувшиеся к «Искре» неомарксисты жили в разных мирах и не замечали друг друга, даже вдруг оказавшись на одной университетской скамье, но для их стареющего поклонника молодость была объединительницей, делавшей неважными политические различия. И когда ради одних он становился Бисмарком, а ради других – Бакуниным, это было куда проще, чем смена одежды (и скажем прямо, для него сменить одежду как раз стало бы роковым шагом, и он его не сделал, являясь в редакцию «Искры» прежним франтом с тросточкой).

А они-то что о нём думали? Что он приходит разнюхать, выведать; что он, наоборот, приносит сплетни и новости из недоступных им мест. Он годился на все эти роли: вестовщик, посредник, хранитель тайн. (И торговец тайнами.) Он любил секреты. И умел их, при желании, хранить, но практиковал это умение редко. Он не раздумывая пускал в оборот тайны средней руки, когда хотел рассмешить, когда хотел показать, что он знает, и когда возникала пауза в разговоре, страшившая его, как предвестие окончательного «прощай».

«Константин Петрович! Увидел!»

Бисмарк (я продолжу называть его Бисмарком) заметил и узнал Васю, но вида не подал. Я подозревал, что он пойдёт за нами (выше его сил было бы не пойти). И я был уверен, что Вася не выдержит и обернётся. (Обернулся, причём дважды.) На третий раз, когда Вася уже спускался по пяти ступенькам кафе в полуподвале, ловкая рука в перчатке что-то сунула в карман его распахнутого пальто.

Вася резко развернулся.

– Значит, Бакунин, – прошипел он, очевидно решив, что лучшая защита – нападение. – Двурушничаем?

– Не мой конёк – разговоры о возвышенном в дверях. Так что о двурушничестве, – Бисмарк искусно и с намёком опустил местоимение, – поговорим в «Парусе». Завтра в обед. Заодно съедите что-нибудь приличное, – насмешливо добавил он.

И был таков.

– Ага, жди, – негромко и зловеще сказал Вася вслед. – Что он мне подсунул?

Он опустил руку в карман, с отвращением достал белую визитную карточку и хотел её выбросить не глядя.

«Стой! Стой! Посмотри!»

БЕРКУТОВ было написано на визитке крупными буквами. И ничего больше.

Всё это время Беркутов не давал о себе знать, и хотя Вася постарался (и смог) забыть о заключённом с ним соглашении, мне было неспокойно. Безумный чиновник из Комитета по печати не умел или не считал нужным держать себя в руках, но эти волосатые лапы не так просто выпускали то, во что однажды вцепились.

«Придётся пойти».

«Куда? Я не знаю никакого “Паруса”».

«Знаешь. Это та кофейня рядом с Таврическим садом. Бисмарк назначил там Шаховской первую встречу. Неужели позабыл?»

«За все беды в моей жизни я должен благодарить Шаховскую!»

«Так уж?»

«Ну и вас, Константин Петрович. Это уже по умолчанию».

На следующий день в «Парусе» Беркутов уже сидел за угловым столиком и даже успел заказать обед. (И Вася съел как миленький принесённую ему рыбу, из-за которой устраивал истерики за родительским столом.) Он молча кивнул Васе, ткнул пальцем в стул напротив, покопался, хмурясь, в своём телефоне и наконец сказал:

– Всё обдумал. Лучше места не найти. Кто нас здесь увидит?

Вася затравленно оглянулся. Ему не нравилось, что его здесь видит вообще кто-то.

– Мир тесен, – буркнул он.

– Мир тесен для людей одного круга. Твой Фома не голубой, никто у вас в Комиссии не голубой. Откуда им про это место знать, даже если оно у них под носом?

А ведь верно, подумал я. Мир тесен для людей одного круга, и, если ты туда не вхож, никого из них никогда не повстречаешь, хоть проживи с таким полжизни на одной улице, – они же, напротив, будут наталкиваться друг на друга в самых неожиданных местах.

– Поедешь завтра в командировку.

– В командировку? Кто меня пошлёт?

– Фомин тебя пошлёт! Кто ещё тебя может послать! Не дави барана!

– …И далеко?

– В Гатчину. Прибьёшься там к Небрату, погреешь уши.

– А он там будет?

– Ты тупой? Я комбинацию кручу, не зная, будет он там или нет?

Вася молча уткнулся в тарелку.

«Жлоб дёрганый, – сказал он мне. – Что с ним такое?»

«Очевидно, вид новейшей психопатии. Соображает, когда хочет, прекрасно, а ведёт себя – будто ночевал в Бедламе».

«Может быть, это с Комитетом по печати что-то не так? Может, они все там на препаратах?»

«Даже не знаю. Феоктистов из Главного управления по делам печати был, конечно, странным человеком. Покровитель и подстрекатель Суворина, а перед Катковым чуть ли не на коленках ползал. Островский Феоктистову на то рога и дал, чтоб ими он неистово писателей бодал. Вася, что ж ты глотаешь не жуя».

– Будешь так ёрзать, – рявкнул Беркутов, – подумают, что тебе не терпится. Я, что ли, виноват, что нельзя в нормальном бардаке встретиться поговорить? Про парижские бордели читал что-нибудь? Лучшие в мире, пока их не запретили после войны. «Один два два»! «Сфинкс»! «Ле Шабане»! Каждая комната, бля, в собственном стиле. В «Ле Шабане» Помпейскую спальню Тулуз-Лотрек расписывал! Мебель в 1951-м с аукциона продавали! Золотое биде купил Дали… – Он фыркнул, допивая воду из высокого стакана. – Валят на какую-то чокнутую феминистку в правительстве, но на самом деле парижские публичные дома закрыли в отместку за коллаборационизм. Молодцы, наказали. Они, вообще, бляди или кто? Как им не быть коллаборационистами? Кому стало лучше? – Недоумевающий взгляд широко открытых глаз. – Завтра съездишь, в пятницу доложишь. Здесь, в это же время. – Он встал и бросил на стол крупную купюру. – Расплатись.

Едва-едва за Беркутовым закрылась дверь, как его место занял Бисмарк – из воздуха соткался, что ли.

– Нелегко пришлось? – полуспросил он, одновременно сочувственно и злорадно. (Педерасты это умеют.)

– Бисмарк, я не в настроении.

– Это ничего. В моём возрасте мириться с настроениями молодых людей – жизненная необходимость. Нет-нет-нет, погоди. – Он умоляюще протянул руку, когда Вася начал одновременно вставать и размахивать пятитысячной бумажкой, чтобы привлечь внимание официанта. – Я могу быть полезен.

– Сделаете так, чтобы этот ненормальный от меня отстал?

– Я не говорил, что волшебник.

– Как вышло, что вы его знаете?

– Борис знает всех. – Словно давясь смешком, Бисмарк тихо кудахтнул. – На своё горе.

Он не сказал: «Я знаю всех». Это подразумевалось. Он рассыпа́л намёки, не чувствуя, что никто не бросается их подбирать; никто даже не видит, куда что брошено.

– …Бисмарк, а вы ведь были тогда у Летнего сада. И ни слова не сказали.

– Кому и о чём?

– Да вот об этом!

– Во-первых, обстоятельства никак не располагали заявлять знакомство. Во-вторых, я вскоре покинул… место событий. И в-третьих, не надо считать Бориса ненормальным. Тем более говорить об этом вслух.

– Беги, донеси!

«Вася, ради бога, держи язык за зубами. Он сейчас вытянет из тебя всё, что ты знаешь и не знаешь».

– Я не могу тебя от Бори Беркутова избавить, – сказал Бисмарк, с готовностью подхватывая фамильярность, – но дружеский совет дам. Не воюй с ним. И не бегай от него. Не делай всего, что он потребует, и не ври,