Колдуны - Фигль-Мигль

«Да что ты творишь!»

Звонить Фомину Шпербер отчего-то не захотел. Он пожал плечами, засмеялся и больше уже ничего не сказал. Все вышли из кабинета, кабинет опечатали, Вражкин расписался в протоколе. Когда молодые люди садились в свою машину, какой-то подросток кинул в них пустую жестянку и бросился наутёк. Вокруг лежали обычные обломки митинга: плакаты, мусор; демонстранты одни разбежались, другие были задержаны. Полицейские неторопливо возводили ненужные уже заграждения.

– И ведь он прав, – неожиданно сказал Вражкин. – Вот этот гопник в трениках – и прав. Что эти реформы дают простому народу прямо сейчас, а не через тридцать лет? Особенно если их так проводить?

– Это были джинсы.

– Ну, значит, такие джинсы, которые выглядят как треники. Гопницкие.

За нами, не скрываясь, поехал грязный внедорожник.

– Лёва, нас как будто и впрямь будут убивать.

«I told you so!»

– Не вижу оснований. Кроме того, тех, на кого это можно было бы повесить, только что приняли.

– Не всех же.

Вражкин проигнорировал и Васю, и преследователей и вернулся к тому, что его беспокоило:

– С одного боку – светлоликие, с другого – дурнорылые. В России полно людей, которые предпочли бы тихо работать, не заявляя о своих пристрастиях, которых у них, возможно, вовсе и нет, но даже это становится трудноосуществимым. Недостаточно быть хорошим врачом, инженером или слесарем, нужно ещё и в позицию встать.

– …Нет. Слесарю можно быть просто слесарем. Светлоликие от него так и так ничего не ждут, а дурнорылые считают своим по определению.

– И напрасно. Ты сегодня видел и слышал, чего слесарь в действительности хочет. И на что он рассчитывал? Думал, что триста девятнадцатой обойдётся? Двести двенадцатой? А как насчёт преступлений против государственной власти? Не понимаю.

– Это оттого, что у тебя в голове калькулятор, и вместо яиц тоже калькулятор.

– А так бывает?

– Вижу, что да. Ты глянь, они прибавляют. В канаву нас спхнуть хотят, что ли?

– Будешь говорить под руку, мы туда сами спхнёмся.

– Лёва, гони!

– Да, сейчас. Им того и нужно.

– Это если Власов нас припугивает. А если кто-то другой собирается убить?

– Тогда смотри в оба. Как поравняются, опустят окошко, выставят пулемёт – громко кричи.

– Не смешно.

– Это временно. Потом будешь рассказывать и смеяться.

– Чтобы потом рассказывать, сперва нужно выжить.

– Даже тени мысли не допускаю, что не выживу. Из туманов будущего моя прекрасная карьера простирает надо мною заботливое крыло.

– Защитный экран. Ничего себе фантазии. …Ты хочешь быть министром?

– Да, я хочу быть министром.

– …Но тогда тебе нужно хотеть революции, переворота. Таких вещей.

– С чего бы это?

– Да с того, что в мирное время ты не можешь прийти в министерство с улицы. У тех, кто сейчас министры, свои планы.

– Я попробую.

В грязном внедорожнике соскучились мирно ехать следом за нами и принялись сигналить.

– Психическая атака.

– Теперь сам видишь, насколько всё нестрашно. Достаточно было проявить минимальное присутствие духа…

– …и враги повержены. Но они не повержены. Не настолько, чтобы самим об этом знать.

С боковой дороги на шоссе повернул самосвал, появились постепенно другие машины, и преследователи исчезли: либо сдались, либо посчитали свою миссию выполненной. Всё случившееся стало казаться глупой шуткой – но под смехом таился настоящий страх. Вражкин хорошо скрывал напряжение, пока его испытывал, но не смог скрыть, когда его отпустило. Он обернулся к Васе почти с улыбкой:

– Вот и всё. Хотел бы я с такой лёгкостью управиться с гатчинским филиалом. Правильный выбор врага – залог счастливой жизни.

«Остроумно сказано, – признал я. – Напоминает мне одну историю… Я тебе всё-таки расскажу о графе Шувалове».

11

На Петра Шувалова смотрели как на фаворита, и он вёл себя как фаворит, чуть ли не из екатерининских времён, – и это притом, что фаворитом никогда не был. И не был временщиком, как намекает Тютчев в не самой острой своей эпиграмме. (Не тот царь был Александр Второй, чтобы подвинуться для временщика.) Pierre IV, личный друг Бисмарка, запевала в Комитете министров, делатель по всем частям, всесильный, по общему мнению, шеф жандармов, а потом – эксцентричный посол в Лондоне, отправленный в Англию как в ссылку, он был невезучим человеком и в итоге вооружил против себя и честных, и нечестных.

Когда хотел – светски-любезный, когда давал себе волю – высокомерный и злой, граф Шувалов никогда не боялся отстаивать своё мнение. Он мог увлечься и ошибиться, но делал это честно. Часто он говорил «мы» и на вопрос, кого он разумеет под этим словом, отвечал: «Государь император и я».

Всё сложили на эту рано оплешивевшую голову: невежество, презрение к общему благу, скорее хитрость, чем ум, желание властвовать и жить одним днём. Честолюбив, искателен и вкрадчив по характеру. Средства он употреблял безнравственные, влияние его на государя было пагубно. Но этот же самый человек искренне хотел иметь министерство идей, имел некоторые идеи сам и, хотя многого не умел делать, очень умел мешать другим делать то, что было несогласно с его взглядами.

Действовал он бесцеремонно. Когда ему понадобилось слепое орудие на посту министра внутренних дел, он добился замены Валуева на Тимашева, но примечательно, что Валуев его не возненавидел. Они были едины в отношении общины, видя в ней социалистическую заразу, и хотели её упразднения; оба проповедовали крупное дворянское землевладение, оба преклонялись перед обаянием исторического имени и возлагали надежды на знать – и Валуев до конца, даже когда стал графом сам, сохранил для графа Шувалова место в душе, и для него отблески былого величия, свет истории, так и не сошли с заурядного и маловыразительного лица.

Отец Шувалова был обер-гофмаршалом, и он рос и воспитывался с детьми Николая Первого; мать-полька внесла в семью польско-католические тенденции. Когда потом говорили шуваловская партия, в виду имели все нерусские инстинкты в нашей аристократии. Также он был опорой балтийских немцев. Дмитрий Андреевич Толстой, в бытность министром народного просвещения, объехал почти всю Россию для осмотра учебных заведений, но ни разу не заглянул в Остзейские губернии и вообще старался игнорировать прибалтийский край – всё из-за страха восстановить против себя графа Шувалова и сильную при дворе немецкую партию.

Меня он очень не жаловал ещё в те времена, когда и в лицо-то едва знал, и после не переменился. Мы родились в один год, дистанция между нами – и происхождение, и положение – была огромна. Я был человек наследника, наследник Шувалова ненавидел; Шувалов читал его личные письма, отправленные по почте, смеялся и не скрывал этого смеха.

Он был очень хороший шеф жандармов, а как посол – катастрофа и при первом же свободном собеседовании с лордом Дерби закинул тому слово «Мерв» за пазуху, как «один из пунктов, которые наша армия считает нужным оккупировать». Мерв, город на пути из Хивы и Бухары в Кабул, при одном упоминании которого англичане тряслись от подозрений и ревности! Понятно, как это подействовало. (Русским военным агентом в Лондоне в это время был генерал-майор Горлов, человек исключительно деятельный и устроивший свою агентуру на понятных Шувалову принципах. Они быстро сработались. Ах, блаженные времена! когда вся конспирация заключалась в том, что лондонский агент слал своё