Колдуны - Фигль-Мигль

мог взяться.) Один из старших чиновников Комиссии (он не был выбором Фомина, он слишком напоказ старался держаться особняком, сам – интриган и кляузник) что-то рассказал Фомину, и Фомин (у него были свои резоны, он отчаянно трусил Шпербера, с которым был на «ты» и на дружеской ноге) пошёл метать намёки, как булыжники, – но вестовщик-то где разжился своим сомнительным добром и почему не остерёгся его разносить.

Никто ничего толком не знал. Вражкин не обмолвился ни словом, а Аркадия Ивановича мы увидели очень нескоро, когда совсем иные события занимали умы. Я даже не могу утверждать (а вот Вася утверждал и ярился), что именно эта знаменательная беседа оказалась причиной нашего присутствия на манифестации седьмого ноября.

14

Откуда начать? Памятник Александру Третьему убран с глаз долой на задворки, а на широкой новой площади между Невой и новым зданием Финляндского вокзала стоит чугунный Ленин, вождь победоносной социалистической революции, мстительный младший брат Александра Ульянова, повешенного вместе с другими незадачливыми метальщиками после попытки покушения 1 марта 1887 года. (Государь должен был ехать на ежегодную панихиду по убитому императору из Аничкова дворца в Петропавловскую крепость, но запоздал; он как раз садился с семьёй в сани, когда заговорщиков арестовывали: одних дома, других – на Невском, с бомбой в кармане. И опять – мальчишки, недоучившиеся студенты; хорошие химики, но плохие конспираторы, выдавшие себя полиции ещё до того, как заготовленные ими жестянки были наполнены динамитом. Посылали по почте отчёты о проделанной работе и устроили прощальную вечеринку, ввиду того, что многим из нашей компании приходилось погибнуть в ближайшем будущем.)

Другие люди пришли на смену народовольцам через десять-пятнадцать лет.

«Константин Петрович? Я говорю, Петрову поищем?»

«Зачем это?»

«…Как-то безопаснее рядом с тем, кто понимает, что происходит».

Между отключёнными фонтанами и памятником топталось, разбившись на кучки, нестройное войско. Здесь были старики, искренне пришедшие помянуть свой социализм; люди помоложе и похитрее, искавшие выгоду в любых беспорядках, и были – куда же без них – провокаторы в большом количестве. В оцеплении стояли специальные полицейские отряды в касках и со щитами; прохаживались, кивая знакомым анархистам, полицейские в обычной форме. Ветер, красные флаги, неожиданно высокое серо-голубое небо придавали происходящему суровый вид языческого празднества.

Слева от нас пели под аккордеон, справа – без особого успеха и старания выстраивалась в колонну ватага анархистов. Дальше за ними стояла под плакатом «Славься, отечество наше холодное» квир-анархистка Сигаретка, и правоверные анархисты старались на неё не смотреть, разворачивая своё чёрное знамя.

Я вспомнил отца европейского анархо-движения Михаила Бакунина, блестящего демагога, его проповедь революции en permanence, его ненависть к Австрии; сколько он сделал для польской интриги. И через двести почти лет, примечательный только как курьёз человек подбирает с земли обронённое историей звучное имя, не понимая и не догадываясь, куда оно способно его утянуть…

«Бисмарка-то нашего не видишь? Наверняка где-то здесь околачивается. Посмотри, какие парни бравые».

«Я смотрю в другую сторону!»

В другой стороне, в двух шагах от небольшого, но бурного митинга, мы обнаружили не только Петрову, но и Шаховскую. Они не спорили, но и беседой этот отрывистый, какой-то закушенный разговор я бы не назвал.

– Не дура, нет. Далеко не дура. Вы андроид. Вы не считываете сейчас моё выражение, правильно? Не можете понять, шучу я или нет, со зла говорю или дразню беззлобно. – Голос Шаховской звучал так неприятно, что даже у Петровой не должно было остаться сомнений. – Вам нужно всё говорить как есть – то есть так, как никто не говорит. Да люди говорят намёками, обиняками и вообще невербально! Они злятся, когда их заставляют объяснять, что они имели в виду! Они в половине случаев сами не знают, что имели в виду! И прекрасно при этом коммуницируют!

Петрова долго молчала, обдумывая, и наконец спросила:

– Увлекаетесь психиатрией?

– Ага. Примерно как собака Павлова увлекается физиологией. Ну и плюс это этология, а не психиатрия.

– Этология изучает поведение животных. Применять её методы к человеку – чистый фашизм. Как это было, например, с евгеникой. Здравствуйте, Вася.

Шаховская обернулась:

– Васнецов! Вы что, знакомы?

– Так, по случайности. – Вася помялся. – Типа в процессе жизни. Знаешь, как это бывает.

– Не знаю. Ты не журналист и не работник госбезопасности, чтобы в процессе жизни оказаться в одной канаве с врагом государства. Или вы соседи по подъезду?

– Сама-то! И с каких пор для тебя марксисты и сочувствующие – враги? И если враги, чего ж ты стои́шь треплешься? Журналистское прошлое не отпускает? Что? Не дрогнула твоя политическая совесть?

– Идеологически – враги, – сказала Шаховская с апломбом, – а на практике я всё же заслуживаю врагов повыше чином. Что до совести, мою совесть на испуг не возьмёшь. Политическую.

– Я считываю, но по-другому, – сказала Петрова, додумав предыдущую свою мысль. – Посредством интеллектуального усилия. Я могу анализировать.

– Чтобы было, что анализировать, сперва нужно заметить.

– Но я замечаю! Я всегда стараюсь наблюдать, запоминать и потом сопоставить.

– О да. Полгода наблюдений, и вы начинаете понимать, что имярек всегда сладко улыбается перед тем, как сказать гадость. Следующий шаг: любая улыбка приводит в движение механизм – как вы сказали? – сопоставления. Это пока вы не поймёте, что каждый новый человек требует своего полугода. То, что у любой собаки получается на раз, бездумно и безошибочно, аналитик Петрова добывает усилиями, достаточными для написания низкобюджетного интеллектуального романа.

– Почему низкобюджетного? – спросил Вася.

– У вас «интеллектуальный» звучит как бранное слово, – сказала Петрова.

– Да, это как говорят intellectually challenged взамен «умственно отсталый». Хотелось бы уточнить, чьему интеллекту предлагается вызов. – И Васе: – Низкобюджетного с точки зрения интеллектуальных затрат. Со стороны как читателя, так и романиста.

– …Вы на меня за что-то сердитесь?

– Вы не вызываете у меня никаких чувств. Я не инвестирую эмоции во всякий хлам.

Нехорошо, очень некрасиво выглядело поведение Екатерины Шаховской. Не хочу разбираться, чем досадила ей бедная Петрова – была тем, кем была, этого порою достаточно. Неуклюжий человек и тяжёлый, но не злонамеренный; самим своим тяжёлым здравым смыслом защищённый от любых эксцессов фанатизма. (Могла, конечно, не выставлять свой бледный череп на усладу френологам. Красавица без волос, и румянец во весь нос.)

– Думаю, что всё-таки сердитесь. В противном случае это поведение человека с неустойчивой психикой. – Она подумала. – Или провокатора. Но этот вариант, зная вас, я пока не рассматриваю.

– Воплощённый здравый смысл, – с отвращением сказала Шаховская. – А здравый смысл очень хорошо и верно видит то, что у него под носом. И не видит всё, что не под носом. А тому, чего он не видит, он отказывает в праве на существование. Не больно-то и хотелось. Васнецов! Иди сюда, пошепчемся. – Шаховская взяла Васю за рукав и потащила в сторонку. – Ну что думаешь, зачем мы здесь?

– Ты меня заставила! Взяла за горло!

– Это Лёва меня взял за горло. С воплем «долг платежом красен».

– Ага. А ты – меня. Притом что я-то не должен никому.

– Не крохоборствуй. Думай, Вася. Чего он хочет добиться?

– …Изучить врага в его логове?

– Плевать он хотел на таких врагов. Станет наш Лёва переживать из-за того, что гордо реет красное знамя. – Она ткнула пальцем в первый попавшийся флаг,