Колдуны - Фигль-Мигль

– Насколько глубоко? Не утонем?

– Уже забоялся? Кто у нас осиновый лист? Кто трепещет при любом шевелении атмосферы? Атмосфера всегда шевелится, Васнецов! Потоки воздуха нисходят, восходят, перемещаются и будут перемещаться, пока небо не совьётся как свиток и так далее.

– Что «так далее»?

– Ничего. Ты не думаешь, что он здесь за кем-то шпионит?

«Это Иоанн Богослов. Шестая глава Откровения. И небо отлучися яко свиток свиваемо, и всяка гора и остров от мест своих двигнушася».

«Как я только раньше без вас обходился».

– Вася!!!

– Давай лучше думать, кто его сюда послал. Я считаю, что Шпербер. Я тебе рассказывал, как мы с ним в Гатчине —

– Его самолюбие его послало, а не Шпербер. Бедняжку выставили дураком, вот он и бросился.

– И нас потащил!

– Да, мы его страховка. Если что, всех разом не уволят. Уволят, скорее всего, только меня. – Шаховская сощурилась, оглядывая площадь, памятник, яркие флаги над серыми лицами, и сравнение со Скобелевым вновь пришло мне на ум. – Можно было ожидать, что в выходной день придёт больше народа. Вот и привет возмущению широких масс реформами. – Она кивнула самой себе. – Но если у него зуб на Небрата и он внезапно заинтересовался левым движением, значит, считает, что Небрат с этим как-то связан.

– Конечно, связан. Я тебе сто раз говорил: мы видели, как он —

– Голову включи. Зачем ему это?

«Для создания хаоса».

«Спасибо, Константин Петрович. И напомните, хаос ему зачем?»

– Что угодно, лишь бы сорвать реформу, – продолжила Шаховская, не успел я ответить. – Но почему? Разве он что-то теряет? Разве он агент тёмных сил, жаждущих свернуть Российскую Федерацию с пути процветания? Может, он честно думает, что пути процветания Российской Федерации лежат в национализации «Лукойла» и всеобщем возвращении к заветам Ильича? Нет, не может он так думать. …Пошли, прижмём его к стенке.

– Кого, Небрата?!

– Да Лёву, Лёву. Аркадия Ивановича прижимать у нас не та квалификация.

– Может, мы и с Лёвой как-нибудь… поаккуратнее? Гатчинские-то обломились.

– Не похоже, что они специалисты.

– А то мы специалисты.

– А наше дело правое. Вдобавок мы вооружены логикой, высокими принципами и бесценным жизненным опытом.

– Но не будем же мы —

– Будем!!! Закончили прения. Roma locuta, causa finita, – сердито добавила она. – Что? Константин Николаевич хочет поближе взглянуть на анархистов. Находит их живописными. Константин Николаевич, что может быть живописного в людях, которые считают вершиной музыкальной эволюции группу «Лайбах»? Немытые патлы? …Нет! вы этого не хотите! Это минута весёлого каприза! …Вот правильно Розанов написал, что вы человек пустыни, конь без узды. И покажи вам кто нечто радикальное и неплоское, вы так туда и рванёте, не разбирая, устои это или революция.

– Ха! Привет ему от нас. Константин Петрович как раз говорит, что психопатические парадоксы быстро приедаются.

«Разве?»

«А то я не знаю, что вы это скажете через две минуты. Или нечто подобное, но в десять раз длиннее».

– Разве русские любят дерзость мысли? – с пафосом процитировала Шаховская. – Разве они понимают её?

– Как будто много пользы от такой дерзости.

– Односложные мотивы жизни всё обедняют. Слишком слабо и просто.

– Шаховская, уймись уже наконец.

– Я-то уймусь, – она широко повела рукою. – А эти?

Сборище пенсионеров и полудетей не казалось угрозой основам государственности. Они пришли не требовать, а вспомнить: одни, с тоскою, беззаботную молодость в Советском Союзе, другие, с содроганием, детство в девяностые, а те, кому в силу возраста вспоминать было совсем нечего, принесли и показывали друг другу фантастические картинки чудесной страны, так полно и ярко осуществившейся в их воображении, что надобность в настоящей отпала. Я смотрел на них и тоже вспоминал: ту замученную женщину, сказавшую мне в минуту отчаяния: «Я родилась без права на жизнь, и власть тут ни при чём».

– Интересно, – сказала Шаховская, – а начало революции всегда так глупо выглядит? Константин Петрович, это похоже на девятьсот пятый год?

Нет, на 1905 год это не походило.

Тогда в воздухе было разлито ожидание больших поражений в войне с Японией, и нетерпение, и какое-то нескрываемое злорадство, когда и пиджаки, и мундиры, и смиренные рясы, ожидая беды, вовсе не рассчитывали, что беда приключится и с ними, и смеялись уже над Царём, а не одним правительством, – а всеобщая вера в революцию сама есть начало революции.

Крестьянские погромы помещичьих усадеб и заводов в чернозёмных губерниях, в Петербурге – стачки и гапоновская катастрофа 9 января, в Москве в начале февраля – убийство великого князя Сергея Александровича, тогда же, в феврале, армянская резня в Баку, гибель флота в Цусимском проливе в мае, восстание на броненосце «Потёмкин» летом, холера и забастовка железнодорожников по всей стране осенью; лихорадочная круговерть несчастий, завершившаяся в конце года вооружёнными восстаниями рабочих. И всё это время – непрекращающиеся банкеты, совещания, программы, петиции, съезды; у земцев – съезд, у адвокатов – съезд, литераторы и те провели в Москве собрание литераторов: было, полагаю, много здравиц и волнения. Даже губернские предводители дворянства съезжались, совещались и писали меморандумы, явно показывая, что стремятся к сближению не с защитниками самодержавия, а с либералами. (Ах, прав был Плеве, не веривший «предводительским беседам», но не сумевший их пресечь.)

Гапон! Подумать только, я мог не дать ему хода ещё в 1898 году, ещё до его знакомства с Зубатовым и Плеве, до того как «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» появилось и обрело такую силу. Но что бы изменилось? Не этот, так другие, события поднимались волной, всё неслось и завывало. Стоит революции сделать первый шаг, говорил Меттерних, как она захочет пройти всю дорогу; это значит: революции не останавливаются сами, их нужно останавливать, пытаться отодвинуть, отсрочить – отодвигать, видя и признавая их неизбежность; мне кажется, большие революции пришли на смену чуме, выкашивавшей города и деревни, как будто время от времени человечеству, обновляя его, необходимо пускать кровь, – и как война, по старому поверью, приходит с того света, так же и безумная жажда перемен.

События волокли его.

9 января 1905 года пошедшие за Гапоном рабочие столкнулись с войсками, и эту неприятную историю взмылили так, что сто человек убитых превратились во многие тысячи и по всей России газеты пошли рассказывать, что людей убили только из-за того, что они хотели подать государю петицию о своём тяжёлом положении. (Ложь! Эта петиция вся состояла из политических требований, Гапон и Максим Горький просто переписали программу социал-демократов.) Несколько дней на улицах Петербурга, словно осаждённого города, стояли войска, строились и разрушались баррикады, магазины на Невском были закрыты, а магазины на окраинах громили хулиганы, учебные заведения бастовали, полиция производила аресты, и Дмитрий Трепов, бравый генерал со страшными глазами, был назначен петербургским генерал-губернатором, для чего упразднённое было генерал-губернаторство восстановили. (Это Трепов и великий князь в 1904-м вытурили Гапона из Москвы.) Ещё через неделю отправился в отставку вместе со своею проклятой политикой доверия министр внутренних дел Святополк-Мирский и пил за завтраком шампанское в честь того, что живым и невредимым уходит с поста: ласковый дилетант, бархатное ничтожество в чреде министров между Плеве и Дурново, приготавливавший своими выхоленными руками январское безобразие; Мирский, с его речами, банкетами и совещаниями, на которые по личной мелочной злобе меня не звали (и до того они там досовещались, что молодому