Колдуны - Фигль-Мигль

– Я буду принадлежать к привилегированному сословию. А ты завидуешь.

«Речь не о привилегиях! А об обязанностях!»

«Но привилегии-то всё равно остаются».

«Вася, ну что ты за человек! Вспомни хоть Обухова. Объясни им, что воспитание грамотной, ответственной и национально ориентированной элиты является необходимым первым шагом в создании полезного для всех государства».

«Да, а то они такие дуры, что сами не разберутся. Уже разобрались. А бесятся, потому что их самих из элиты попросили на выход».

– По факту ведь ничего не изменилось, – сказала Петрова. – Как давили безнаказанно старушек немецким автопромом, так и будут давить. Нельзя было это институционализировать. Вот так в лоб сказать людям, что теперь они на законном основании второго сорта.

– Не второго, а никакого. Просто безответственные болтуны. – Он подумал. – Или погромщики.

– Седьмого числа будет большой митинг, – сказала Сигаретка. – У памятника Ленину. С широкой мобилизацией. Приходи, и увидишь всех в процентном соотношении: безответственных болтунов, погромщиков и здоровые силы. Должны же вы у себя в Комиссии знать, что на самом деле происходит?

Она со значением посмотрела на Петрову. И Петрова добавила: «Да, Вася, приходите», и что-то мелькнуло в её серьёзных глазах.

«Что делать-то будем, Константин Петрович? Пойдём на демонстрацию? Там меня задержат, оформят, известят работодателя. Враз окажемся на улице. Пойдут ваши мечты прахом».

«Весьма нежелательный вариант развития событий».

«Сигаретка сказала, что разрешение есть и всё будет мирно».

«Если я правильно понял, что такое постирония, ни одному её слову нельзя верить».

«Точно. Пока квир-анархистки будут перебрасываться с ОМОНом шуточками, а мы – в сторонке наблюдать, заявится вот такой Костя из Гатчины и потребует своей доли в государственном строительстве. Я бы предпочёл при этом не присутствовать. Вы сами говорили, что предпочитаете».

«У Бога никто не лишний, – сказал я. – И мужик-лапотник, и князь Долгорукий. Место в царском совете – совсем другое дело».

Неизбежно приходится вспомнить плачевную затею графа Игнатьева с Земским собором.

Как либералов пленял самый процесс парламентаризма – прения, запросы, министерские кризисы, игра в коалиции, – так Игнатьеву и Ивану Аксакову Земский собор представлялся чем-то вроде финала «Жизни за царя», где спереди несколько солистов в национальных костюмах поют «Славься», за ними хор обывателей их дружно поддерживает, а совсем на заднем плане без умолку гудят и переливаются московские колокола.

Звучит-то хорошо: «Мнение – земле, решение – Царю». Да, Соборы призывались на помощь древним Царям в трудную минуту. Даже Александр Третий, гневно бледневший от одного слова «конституция» (чтоб русский царь присягал каким-то скотам?!), подпал под обаяние этой идеи. (Бог весть что бы вышло, если бы я и Михаил Островский вовремя не спохватились.) Но кто дал себе труд подумать, когда и при каких обстоятельствах сие происходило?

Не говорю о том, что значение Соборов раздуто славянофилами, но даже если и нет, как взять установление из простого и цельного государства, с его простотой понятий, обычаев и государственных потребностей, и перенести в современную Россию, в империю, содержащую в себе пестроту двух частей света и смешение языков, чтобы предложить разношёрстному собранию вопрос что нам делать? (Предварительно прочитав делегатам курс древней русской истории.) Зачем вносить новую рознь в и без того разобщённый народ, вводить в соблазн людей нетвёрдых и умом, и принципами, смущать простодушных и напоследок всех их непосильно обременить, требуя разрешения задачи, которую сами инициаторы предприятия не могут даже ясно сформулировать.

«Константин Петрович, но современная Россия уже не империя. И без особенной пестроты. То есть с пестротой, но исконной».

«Разве это внесло ясность?»

«…Здесь, наверное, дело не в ясности. Так-то она есть. А исчезает, когда её принимаются вносить».

«Ты сейчас пытаешься острить? или философствовать?»

«А что у меня лучше получается?»

«Во всяком случае, не размышления о роли инородцев».

«А что такого? Это Шаховская говорит. Навьючить на меньшинства имперские задачи, чтобы не оставалось времени на антиобщественную ерунду».

«Ерунда – лакейское слово».

«Вы всегда придираетесь к мелочи, когда не хотите спорить по существу. Какие у вас проблемы с меньшинствами?»

«У меня нет проблем с меньшинствами».

«Ещё как есть».

«Я тебе расскажу, – сказал я. – Но попозже».

Потекли трудовые будни. Я бы с облегчением назвал их бесцветными, не будь они разукрашены поведением Вражкина.

Лёва слишком близко к сердцу взял гатчинский конфуз. Пётр Ильич Власов, имя которому легион, вырос в его глазах в уникальную манифестацию вселенского зла, и методично, хладнокровно Вражкин принялся строить планы, как отправить это зло в тюрьму. Здесь было задето его самолюбие, задета гордость, но главное – создалась, или он верил, что создалась, помеха его продвижению.

«Он такой хитроумный, – сказал Вася, когда я поделился с ним этими мыслями. – У него должно получиться».

«Этого я, между прочим, и опасаюсь».

«Тихомиров его как-нибудь образумит».

«А может, наоборот, станет подзуживать? Уже подзуживает, коли на то пошло?»

«Ну а я-то что могу? Возьму его в тёмном месте за рукав и брякну: к твоему внутреннему голосу накопились вопросы? …Константин Петрович, а вы уверены, что никак не можете напрямую… э… собеседовать? С этими самыми, другими даймонами?»

«Совершенно уверен».

«Тогда поговорим с Шаховской?»

«Нет. Мы не можем поговорить только с Шаховской. И я бы предпочёл не посвящать Константина Николаевича в наши планы».

«…И какие у нас планы?»

Я успокоил его, а сам задумался. Одно я знал наверняка: Вражкин не начнёт действовать, пока не поймёт – пока не убедит себя, что в точности понял, – чего хочет Шпербер. Ему придётся задавать вопросы. Он окажется человеком, задающим вопросы. Ему будет казаться, что он ловко выпытывает, но при его деревянности и непривычке к людям он сразу же, с шумом и грохотом, оступится, обратится не к тому, ляпнет не то; не сознавая, что о нём уже идёт слава, будет упорствовать, и, видя, что в ответ на уклончивую улыбку или шутку он просто повторяет и уточняет свой вопрос, от него начнут бегать.

Но Лёва Вражкин, сколь угодно деревянный, был непрост. Он, видите ли, давал честную цену своим коммуникативным навыкам. Я никак не ожидал, что он обратится к самому Шперберу, и, поняв, что он сделал, мысленно зааплодировал.

Шпербер и так знал, что нажил врага. Когда тот бесхитростно и смело потребовал объяснений, Аркадий Иванович оказался в сложном положении. Разумеется, он мог, со смехом или просчитанной своею ленцой, послать Лёву по матери, но что дальше? Вражкин принял бы это за объявление войны – а Небрат, этот весёлый друг вселенной, не любил воевать. Он стравливал, подводил под монастырь, бросал на произвол стихий и народного гнева, может быть даже, стрелял из-за угла, хорошенько загримировавшись, – но чтобы выйти на ристалище самому, прямо, честно, Аникой-воином? да ни за какие коврижки. Это было позицией; это было больше, чем трусость, – мировоззрение. И вот, объяснения были даны.

Здесь мы вступаем в область неизведанного. Кто мог присутствовать при таком разговоре? Чтобы после поведать жарким шёпотом, какие были сказаны слова и брошены упрёки и что Вражкин был бледный и решительный, а Небрат хмурился от досады, посылая в пятки сердце соглядатая. (Откуда, откуда тот