Колдуны - Фигль-Мигль

– …Но тогда тем более.

– Не будь занудой. Стоп, а это что?

– …Опять митинг?

Это было скорее выступление. Немолодой, невзрачный, но преображённый огнём своей речи оратор обличал Думу и сам принцип парламентского представительства. Стоявшие полукругом молодые люди в мешковатой, некрасивой одежде и с испитыми лицами, точные копии гатчинского Кости-террориста, смотрели на него с обожанием и ловили каждое слово.

– Довольно попустительствовать этому балагану! Нам не нужны партии! Не нужны политики, которые делают вид, что говорят от нашего имени! Не нужна «молодая смена», которая сама уже как из мавзолея! У страны своя жизнь! У страны свои проблемы! Половина детей в провинции не ест досыта, а когда ест, то продукты низкого качества. Половина небольших провинциальных больниц закрыта в ходе «оптимизации». Школ по деревням осталось – перечесть по пальцам, и не все эти деревни «вымирающие», хотя скоро такими станут, особенно если рейсовые автобусы между ними и райцентром планомерно убирать. Да, это делают министерства, правительство. Но министерства и правительство хотя бы перестали прикидываться. Не называют себя коммунистами. Не обещают депутатской поддержки. Не разъезжают по стране, приглядывая, на чём бы урвать голоса. Руки они нам протянули на помощь, упыри! Потому и тянут, чтобы половчее схватить за горло!

– Вот он. Ну наконец-то. Лёва!

В длинном пальто, с непокрытой головой, держа руки в карманах, Лев Александрович Вражкин стоял в толпе и внимательно слушал. Лицо у него было каменным.

– Мы тебя ищем, ищем. Звоним, звоним…

Вражкин не торопясь достал телефон из кармана.

– Да, верно. Я не слышал.

– До того заслушался? Кто это?

– В первый раз вижу.

Шаховская покрутила рукой в воздухе:

– Да ты что, повёлся? Вот на это?

– Мне всё равно, – сказал Лёва мёртвым голосом. – Я политикой не интересуюсь. Это плохо для карьеры.

– Разве? А если политика правильная?

– Это не имеет значения. Неправилен сам интерес. Карьерный рост несовместим со всем, что перерастает размеры хобби. А политические взгляды всегда перерастают. Бесконтрольно. Как опухоль.

Вася мялся, уже очевидно прикидывая, как бы половчее сбежать. Он смотрел направо, налево, в свой телефон и себе под ноги. Потом обернулся на резкий крик и опешил.

– Смотрите, что делается.

Парнишки, слушатели безымянного оратора, разгорячённые речами и ненавистью, начали бросать в шеренгу омоновцев пустые пластиковые бутылки. Бросит, отбежит, спрячется за спинами и вновь вынырнет с другого края.

– Это какой-то новый вид оружия, – сказала Шаховская. – Цивилизация производит материалы, абсолютно чуждые живой природе. Пластик – один из них. Толерантность – другой. – Она задумчиво потёрла переносицу. – Эти бутылки вместо арматуры – конечно, символ ненастоящести. Но они не всегда будут пластиковыми. И пустыми. Пошли отсюда.

Вечером в новостях было тихо, как в склепе. Общедоступные лоялистские СМИ привычно проигнорировали всё связанное с очередной годовщиной Октябрьской революции, а либеральные, прилежно препарировавшие в луче прожектора каждый чих и плевок своей оппозиции, молчали из ненависти к конкуренту. Был ли это также и страх? Левое движение, полустихийное там, где люди были искренни, и намеренно плохо организованное там, где оно было политикой, без вождей, без ярких лиц, без великой задачи, не смогло бы бросить вызов толковому городовому. Его боялись авансом, боялись, подозревая, что достаточно яркому лицу появиться, как что-то рухнет, где-то прорвётся и хлынет уже неостановимо подлинная народная воля, страшная настолько, что о ней, чтобы не потревожить, избегали и говорить, и думать.

Шаховская, однако, успокоилась. Они слишком смехотворны, сказала она. В таких Небрат не вложится. Каждый год одно и то же: соберутся, помашут красным знаменем, проклянут капитализм и атлантов девяностых поимённо – и домой, за печку. А кроме того, в них никогда не придут деньги: так, как шли в левых 1905 года или сейчас идут в несогласных, если эти несогласные в норковых шубах.

– Лёва говорит, сто человек задержанных, – сказал Вася, опасливо разрезая бифштекс. – Да? – Он быстро посмотрел на Вражкина, и тот с неохотой кивнул. – А там всего-то было двести-триста, мы же видели. Почему так много, если они такие клоуны? И зачем замалчивать, если хотели что-то показать?

– Нет, Обухов написал, – сказала Шаховская. – С глубокой благодарностью властям за своевременно проявленную твёрдость.

– Ты считаешь, это правильная твёрдость? Разогнать дубинками стариков и мальчишек?

– Внизу – розги, наверху – расстрелы. Никак по-другому.

– Быстро ты вошла во вкус, – заметил Вражкин.

Этот обеденный перерыв в понедельник запомнился мне как минута покоя и равновесия. (Не всегда переломные моменты сопровождаются хрустом костей.) О событиях общественной жизни и подспудном движении сил все трое ещё могли говорить свысока и вчуже, объединённые гордым – и неомрачённым пока что – сознанием своей принадлежности к гвардии, белой кости. Комиссия (Комиссия по соглашению, говорили они, с уже привычной спесью доставая на входе визитку или удостоверение, Представительство по СПб и ЛО) быстро стала страшилищем, её сотрудники вызывали ужас и зависть. (Жалоба подтвердилась, рекомендованные меры…) Незримый мундир, воображаемые эполеты налились блеском, который слепил взоры живых людей. (И разве, говорит Обухов, есть глухая стена между воображаемым и явленным? И то и то – сущее; остаётся найти и толкнуть калитку. И я мог бы добавить, уж не в топь ли ведут тропки за такими калиточками.) Скоро ли это пройдёт? Когда быстрый стук каблуков по коридору, для них самих – шаги государства, а для остальных, с замиранием прислушивающихся за дверьми, – жандармский, станет сперва привычкой, а после, кто знает, обременением, когда ошибки из рвения сменятся сознательным баловством с законом и снизу поползут, рано или поздно очнувшись в тепле, посулы и взятки, а сверху будут бросать такие распоряжения, которые не доверишь не то что бумаге, но даже и членораздельной речи, какими глазами (бесполезно спрашивать, теми ли же) посмотрят они на взбаламученное море и не спросят ли, зачем его взбаламутили.

У Васиного отдела работы становилось всё меньше, но у Шаховской и Вражкина прибавлялось и прибавлялось. Вдобавок им постоянно приходилось выезжать для проверки жалоб, приходивших откуда угодно: и с муниципального уровня, и из подкомитетов Смольного. Кончилось тем, что инспектировать отрядили и Васю. Тогда лишь мне сполна открылось, какую ненависть вызывает наша Комиссия в чиновничьем мирке.

И это только управленческий аппарат! Министерства и ведомства не сидели сложа руки, и теперь у каждого завелась собственная комиссия, если и подчиняющаяся Главному управлению, то такими затейливыми и кривыми путями, что их, считай, и вовсе не было. Месяца не прошло от указа, как мы не могли принять жалобу на главврача, директора музея или декана высшего учебного заведения, не говоря уже о разнообразных полковниках.

«И прекрасно! А то вы позабыли, как мы от того полковника прятались».

«Не мы, а ты. Подумать только, под стол залезть. Ещё и не свой. Ещё и в кабинете у дамы. Какая прискорбная потеря лица».

«А где ж вы были, Константин Петрович, когда я, теряя лицо, под тем столом жался? В чертогах разума? И куда бы чертоги испарились, разбей он мне голову?»

Особенно мне запомнилось посещение одной районной администрации. Её глава и один из его заместителей сошлись в решающей схватке, и мы отчаянно выгребали из вороха доносов, уже не различая, зам хотел подсидеть начальника или, наоборот, начальник – избавиться от строптивого зама.