Колдуны - Фигль-Мигль

помню, как во время афганских осложнений мадам Ванновская, жена военного министра, выразила надежду, что всё закончится мирно, и генерал Ванновский тут же отозвался: а что, разве вы не желаете быть графиней? Он же как-то предлагал в удобный момент оттягать у Австрии Карпаты и на вопрос Гирса, что же будет поводом к войне, простодушно ответил: «А вот это ваше дело, дипломатии». В МИДе сделали из этой гафы анекдот и много смеялись, но над кем?

– Помните сцену с боевыми вертолётами в Apocalypse now? – задумчиво сказал Шпербер. – Её все помнят. Полёт валькирий. Я в молодости смотрел с точки зрения вертолёта. А сейчас – глазами того человечка, которого вот-вот примутся поливать напалмом.

– Спасибо, Аркадий Иванович, – от души сказал Вася.

– Не ожидала, Аркадий Иванович, что именно у вас не окажется чувства судьбы.

– И сколько сразу презрения в голосе! Отлажено у меня чувство судьбы, не беспокойся. И оно мне настоятельно советует продавать яхту, пока не поздно. Как ты думаешь, что теперь будет с проливами?

«То же, что и с Суэцем, – сказал я Васе. – В мирное время канал свободен, в военное – никакая конвенция не сделает его нейтральным. Первым выстрелом из пушки разрываются все договоры».

– В Крыму надо яхту держать или на Балтике, – угрюмо сказала Шаховская.

– Патриотизм, Шаховская, порою слишком дорогое удовольствие.

Дав согласие работать в Комиссии (Константину Николаевичу уже в который раз очень хотелось на коронную службу), Шаховская считала, что принесла Великую Жертву, и это испортило её характер окончательно. Теперь совладать с нею по силам было лишь тем, кто бесцеремонно и безжалостно её высмеивал – Шперберу прежде всего, – а также гарпиям вроде приснопамятной Ольги Павловны.

Повыше полётом, пошире в кости, привередливее в выборе жертвы; сытые гарпии, если это не звучит как contradictio in adjecto. (Полагаю, даже гарпии способны на какое-то время насытиться.) За Шаховской, разумеется, отныне стояло государство, она уже была своя, но не думаю, что высокочиновные дамы из Смольного и прочих ведомств стали бы её терзать, останься она в прежнем положении. Они могли осадить и умели дать выволочку, но не нападали первыми, по крайней мере на мелюзгу. И Шаховская наконец признала их право осаживать и старалась не давать повода.

Разговор вернулся к войне. Шаховская, не сомневавшаяся, что война будет, заявила, что сразу же поедет военным корреспондентом. Аркадий Иванович ответил обидным смехом. Вася заботливо сказал:

– Ты не можешь уволиться. У тебя прервётся стаж.

– Я хочу действовать!

Но высшие власти, к счастью для страны, действовать не хотели. Когда правительство Грузии, сквозь зубы и стараясь не привлекать внимания, попросило наконец о помощи, ему, так же сквозь зубы, через губу и в свете софитов, предложили посредничество на мирных переговорах; когда же деятели грузинской культуры обратились к русскому обществу, подавляющее его большинство отозвалось с прохладным удивлением. Даже те, кто стоял за войну, хотели бить турок, а не защищать грузин, судьба которых не вызывала ничего, кроме злорадства.

Как это было не похоже на столь памятную мне войну в последние годы царствования Александра Второго, когда общество грудью встало за сербов и, позднее, болгар, – пожертвования, офицеры-добровольцы, горячечные статьи, речи Ивана Аксакова, – бестолковое, с добрым сердцем русское общество: и фрачные слои, и городские обыватели, и духовенство. В правящих кругах против были почти все. Одни боялись Англии, другие – Австрии, третьи – Бисмарка; Рейтерн боялся за бюджет, в партии Шувалова – что хвалёные милютинские реформы не выдержат проверки войною, царю вообще страшно было жить и думать, он давно ничего не хотел, а если хотел, то только бессмысленной волею чрева… Но они не смогли устоять, народный подъём сбил их с ног; так, в страхе, и очнулись перед воротами Царьграда.

(Рассказывают, будто во время Крымской войны Николай Павлович как-то спросил графа Орлова, чем занята публика, и на ответ, что повсюду говорят о войне, заметил: «А им что за дело до этого?» Четверть века спустя мало того что всем стало надо судить, рядить, писать, советовать, ораторствовать, так ещё наверху с этим смирились и даже привыкли принимать как должное. Что ж, докричались.)

На сей раз, когда не кто иной, как Соло Обухов, произнёс речь, которую я про себя назвал «Изоляционизм против политики приключений», оказалось, что он говорил от имени очень многих.

(Каким могущественным становится слово, сказанное вовремя и в уши, которые только и ждали, чтобы его услышать! Такое произошло с Катковым в дни Польского восстания, с Иваном Аксаковым перед войною – и не произошло со статьями Константина Николаевича Леонтьева, хотя он был умнее и прозорливее Каткова и Аксакова, вместе взятых, и не могло произойти с пропагандой консервативной революции, которую Леонтьев и Шаховская повели в своём листке месяцем раньше, чем следовало, – не там, не теми словами и, самое главное, не тогда.)

В призыве набраться терпения и наблюдать смущало только то, что Шаховская с горечью назвала «стратегией стервятников». Всегда как-то подразумевалось, что Константинополь перейдёт к нам в результате военной победы. Конечно, Николай Павлович Игнатьев ещё в 1868-м писал, что среди всех комбинаций решения восточного вопроса европейская война без нашего участия наиболее благоприятна, но с тем же успехом можно желать незлой зимы и злачного лета – от нас ли то зависит! Буйное воображение потребно, чтобы представить, что Европа начнёт на Востоке какую-либо войну, не сумев предварительно втянуть в неё Россию; и мы сами так привыкли воевать, ставить точку, делать всё своими руками – и видеть, как плоды победы ловко уводят из наших рук, – что даже в воображении боимся возразить.

Мы всегда полагались на войну. В начале двадцатого века Плеве поддержал безобразовскую клику, потому что надеялся потопить в войне революцию, но вся ирония ситуации заключалась не в том, что войну мы проиграли (чего Плеве уже не увидел), а в том, что, как ни дорого обошлась эта «маленькая победоносная война» – война макаки с кое-каки, – в итоге она пошла государству на пользу, как всякое отрезвление, выявив состояние армии, Генштаба, общества. И когда речь идёт о Константинополе, о Царьграде, втором Риме, как убедить себя, что России к лицу разыгрывать роль Англии, страны, от которой со времён славной революции никто не ждёт рыцарства, государства – коварный Альбион! – чьё вероломство вошло в поговорку, которое если и сражается, то с дикарями или заведомо слабейшим —

«Я уеду жить в Лон-дон!!! Я уеду жить в Лон-дон!!! Я уеду туда, где трам-пам-та-ра-ра, может быть, навсегда!»

«Вася! Не вопи как резаный».

«Я не воплю. Это песня такая. Наш ответ Чемберлену».

«Погоди-ка. Это какой Чемберлен, Джозеф или Остин?»

«О боже».

«Впрочем, каков отец, таков и сын. Оба агрессоры».

«Константин Петрович!!! Это просто так говорится. Типа присказка».

«Вроде как Мальбрук в поход собрался?»

«Э?.. Ну да, да».

«…Знаешь, Васенька, в этом есть нечто, недоступное человеческому разумению, а стало быть, и нашим расчётам. Я верю, что Константинополь будет наш. Но неужели как результат умной и подлой стратегии?»

…ибо за изворотами извилистого исторического пути нашего я вижу ясно цель его: зелёные сады, разноцветные здания и золотой крест Святой Софии над прекрасными волнами великого