Колдуны - Фигль-Мигль

«Типа лучше завалить трупами. Желательно собственными».

«Ну, твой-то труп пока ходит и болтает что ни попадя».

«Я, между прочим, военнообязанный».

«На любой войне сперва гибнут кадровые».

«Много вы войн-то повидали? Своими глазами?»

Вася неописуемо радовался каждый раз, когда ему удавалось мелко меня поддеть, и можно было даже не спрашивать, какого рода удовольствие он в этом находит: все радуются унижению умника.

16

Обухов, как сказала Шаховская, ознакомившись с «Отродьем», был из тех писателей, которые ограничиваются абзацем там, где другие написали бы двадцать страниц, и пишут двадцать страниц там, где других не хватило бы на два слова. («Очаровательные, но не чарующие», – говорила Шаховская. И ещё: «Много шутят на философские темы и в промежутках кого-нибудь убивают».)

Моё знание о Соло как о писателе так и осталось полученным из вторых рук. Борьба с Васей за чтение вылилась в потешную осаду хорошо укреплённого городка, и обе стороны больше томились, чем тешились. Я не мог бесконечно изводить его мигренями, а он без стеснения искал у меня помощи в делах. На этой хлипкой основе мы достигли соглашения: утром – глава из Евангелия, вечером – полтора часа вдумчивого чтения новостей и заслуживающих того блогов. (Странное слово; но что не было странным в этой новой жизни? Мне следовало себя адаптировать – и поскорее.)

Литература, даже беллетристика, приводила Васю в ужас. Телевизор он включал только по моей просьбе, и я, хотя увлёкся этим изобретением, должен признать, что уму оно давало очень мало.

Мне полюбились живые картины в новостях, и когда я смотрел на улицы Парижа или немецких городков, где когда-то бывал, на русские города, привычными в которых остались одни названия, и на русские города, названные по-новому, – Краснодар, Волгоград, Киров, – выпирающие этими названиями со своего прежнего места на карте, и немецкие Бреслау, Гуттентаг, Данциг, Прессбург, Лайбах, неожиданно заменённые скворчащими чешскими и польскими именами; города остзейских губерний, с третьей попытки убедивших себя, что теперь-то дело пойдёт, – когда я на всё это смотрел, только по этим меткам угадывая поступь двух мировых войн и гибель империй, – где был Тильзит, теперь Советск, где был Пройсиш-Эйлау – Багратионовск, – мне начинало казаться, что я заброшен не в другой век, а в другую вселенную. Обращаться к Васе было почти бесполезно, Вася в лучшем случае открывал Википедию; Шаховская же, спрошенная про линию Мажино, с готовностью и улыбаясь пускалась в бесконечное повествование о том, как некий немецкий офицер и писатель Эрнст Юнгер, очевидно дорогой её сердцу, делил скуку будней капитана оккупационных войск между немецкими штабными генералами и causerie парижских салонов. «Так люблю Юнгера, – заключала она, – но каждый раз не могу не думать: а что б ты, душа моя, написал, попади на Восточный фронт?» – «Да, – обречённо кивал Вася, – что бы он написал?» – «Ничего!»

Многое можно было узнать у Шаховской, даже – вскользь и попутно – о том, что Германия воевала с Францией и её оккупировала, но уже точная дата начала войны – обеих великих войн XX века – была извлечена мною, после усилий, всё из того же интернета, и Вася, в представлении которого Гражданская существовала сама по себе, а Отечественная начиналась позже и заканчивалась раньше Второй мировой и в некотором роде её замещала, долго не мог мне этой новой ясности простить.

История, как её понимала Шаховская, скорее была коллекцией персидской пестроты ковров, и покрывали они довольно-таки кривые стены возведённого с нарушением всех пропорций строения – притом что архитектор этой избушки стремился (и верил, что преуспел) к высокому классицизму.

У Васи на месте истории было белое пятно, Великая Степь – через которую, он смутно знал, когда-то ходили туда-сюда великие армии: так давно и так часто, что отличать одну от другой было упражнением в педантстве. «Мы же победили в итоге, нет? – говорил он, отмахиваясь от дат и пунктов договоров, как поэт Апухтин отмахивался от чёрных мух. – Кому нужны эти детали?»

«Тому, кто хочет побеждать и впредь. Знание – тоже оружие. Подчас оно действеннее танков».

«Да? Правда? А что это Шаховская говорит, будто вы говорили, что достаточно уметь читать, считать, знать церковную службу и не отрываться от родной среды?»

«Простолюдину в церковно-приходских школах! Да, церковно-приходские школы должны давать нехитрое, но солидное образование, потребное для жизни, а не бессмысленных мечтаний! И кстати говоря, я, пока был обер-прокурором, увеличил их количество в десять раз!»

«И этот самый, закон “о кухаркиных детях”?..»

«А ты хоть знаешь, почему он был принят? Куда кухаркин сын пойдёт из гимназии и университета? На газетную подёнщину или сразу в пропаганду? Так или сяк – в неустроенную, полунищую жизнь, с озлобленным сердцем; из одной среды он выпал, в другой – не имеет средств себя содержать; свора голодных и завистливых с растравленным самолюбием – и это притом, что механиков, техников на железные дороги приходилось выписывать из Германии и потоки присяжных поверенных изливались на страну, которая отчаянно просила машинистов и землеведов».

«Вот какого-нибудь Ломоносова так и завернули…»

«Вася, разве об этом речь. Таким, как Ломоносов, помогали всегда».

Что ж, я сделал то, что считал необходимым, я вступил в бой с Дмитрием Андреевичем Толстым и Деляновым, когда те горой стояли за земские школы и выбирать приходилось между пьяным попом и анархистом – земским учителем (тоже не образцом трезвенности); я разыскивал и поддерживал скромных тружеников, которые без ожесточения и жалоб тянули лямку – всё в меру сил, в своём углу, – я вымаливал ассигнования у министерств, ссорился с архиереями, заездил Рачинского, не угодил в итоге никому —

«Нет, всё равно как-то несправедливо. Пытаетесь отнять у нас завоевания Великого Октября».

Теперь он явно глумился.

«У вас их тридцать лет назад отняли, – сказал я, рассердившись. – Ещё до твоего рождения».

«Инерция-то осталась».

«Ты бы эту инерцию прикладывал, пока сам на университетской скамье сидел. Дипломированный юрист! отечественной истории настолько не знать, даже по памятникам! Московские извозчики и те в памятниках разбирались!»

Я не стал говорить, что, по мнению московских извозчиков, памятник Пушкину поставили при царе Борисе Годунове.

«То московские, а то здесь! Я не виноват, что весь город царями утыкан и этим, культурным наследием. Вы сами Питер не любите!»

«Не люблю! Но знаю! И не говори “Питер”, ты-то не извозчик, в конце концов!»

Я изнемогал от его воинствующего невежества. Все друзья его были такие, вся молодёжь вокруг него была такая, и когда в телевизоре появлялись эксперты (с перевесом политических журналистов над сведущими людьми), я не находил среди них ни одного младше пятидесяти лет. (Эксперты! былинки, которым велено называться дубами!) Молодёжь появлялась в программах, специализировавшихся на самом низкопробном шутовстве, и Вася их, надо отдать ему должное, презирал: в нём не было этой животной тупости, готовности смеяться утробой. Он всего лишь не понимал, зачем избыточно знать что бы то ни было, что не является необходимым для его сегодняшней жизни и с высокой степенью вероятности не понадобится завтра. Также он не видел смысла в отвлечённостях. Страх перед идеями? Нет. Неумение увидеть идею, даже глядя на